Телеграфист Косме беспрекословно следовал двум принципам: оставаться верным социализму – в пользу которого он разглагольствовал перед своими подчиненными, что, впрочем, было излишне, поскольку они и без того разделяли его взгляды и даже слыли активистами, – и никогда не снимать в почтовом отделении фуражку. Он прощал Марио спутанную шевелюру, по-пролетарски перевыполнявшую норму длины под Beatles, джинсы, забрызганные велосипедным маслом с цепи, выцветшую куртку рабочего, привычку изучать мизинцем содержание носа; но стоило тому появиться без головного убора, как у него в жилах тут же вскипала кровь. Потому, когда Марио с печальным видом и бесстрастным «Доброе утро» направился к столу для сортировки корреспонденции, дон Косме остановил его, уткнув палец ему в шею, довел до вешалки, на которой висела фуражка, натянул ее Марио до самых бровей и лишь тогда велел заново поздороваться.

– Доброе утро, дон Косме.

– Доброе утро, – рыкнул тот.

– Письма для Неруды есть?

– Есть, много. И одна телеграмма.

– Телеграмма?

Марио поднял ее, попытался на свет различить содержимое и, единым духом очутившись на улице, вскочил на велосипед. Он уже крутил педали, когда Косме с мешком писем в руках крикнул с порога:

– А остальные?

– Потом отвезу! – ответил тот, удаляясь.

– Вот балда! – рявкнул дон Косме. – Тебе же дважды ездить придется.

– Никакой я не балда, дон Косме. Так я дважды увижусь с поэтом!

У ворот дома Неруды Марио как бешеный вцепился в веревку колокольчика, что оповещал о визите. Три минуты подобной настойчивости ни к чему не привели: поэт все не выходил. Тогда, приставив велосипед к фонарю, Марио из последних сил помчался на скалистый пляж, где и застал Неруду; сидя на коленях, тот копался в песке.

– Вот вы где! – крикнул он, по камням подбираясь к Неруде. – Вам телеграмма!

– Рано же ты сегодня, друг мой.

Марио подошел к поэту и, едва переведя дух, заговорил:

– Это неважно. Хорошо, что я вас нашел: мне нужно с вами поговорить.

– Видимо, о чем-то очень важном. Ты фыркаешь, как конь.

Смахнув одним движением пот со лба, Марио вытер телеграмму о штанину и вручил поэту.

– Дон Пабло, – торжественно произнес он, – я влюблен.

Неруда взял телеграмму и начал ею обмахиваться, точно веером.

– Что ж, – смягчился он. – Это не так страшно. Это лечится.

– Лечится? Дон Пабло, если это лечится, то я предпочту остаться больным. Я влюблен. Влюблен без памяти.

Слова поэта, по обыкновению медленные, на этот раз словно упали тремя тяжелыми камнями.

– Кто же пассия?

– Простите, дон Пабло?

– В кого ты влюблен, спрашиваю?

– Ее зовут Беатрис.

– Данте, нате!

– Простите, дон Пабло?

– Был однажды такой поэт, который влюбился в некую Беатрис. Эти Беатрис порождают безграничные любови.

Марио обнажил пластмассовую шариковую ручку и что-то нацарапал на левой ладони.

– Что ты делаешь?

– Хочу записать себе имя этого поэта. Данте.

– Данте Алигьери.

– Через «о»?

– Нет, молодой человек, через «а».

– «А» как «адрес»?

– Как «адрес» и «астра».

– Дон Пабло?

Неруда достал свою зеленую ручку, положил ладонь Марио на камень и вычурными буквами написал имя. Когда он хотел уже было вскрыть телеграмму, Марио шлепнул себя отмеченной рукой по лбу и вздохнул:

– Дон Пабло, я влюблен.

– Ты это уже говорил. При чем же здесь я?

– Вы должны мне помочь.

– В мои-то годы!

– Вы должны мне помочь, потому как я не знаю, что ей сказать. Вижу ее перед собой – и немею. Ни слова произнести не могу.

– Как! Ты с нею даже не беседовал?

– Почти нет. Вчера, как вы и говорили, я поехал на пляж. Я долго вглядывался в океан, вот только ни одной метафоры так и не придумал. Тогда я отправился в закусочную и заказал себе бутылку вина. То есть… Она-то мне ее и принесла.

– Беатрис.

– Беатрис. Я не мог отвести от нее взгляд – и влюбился.

Обратной стороной ручки Неруда почесал смиренную лысину.

– Так быстро.

– Нет, не так быстро. Я глядел на нее минут десять.

– А она?

– А она мне: «Чего смотришь? Или у меня лицо шерстью покрыто?»

– А ты?

– А я ничего и не сообразил, что ответить.

– Совсем ничего? Ни единого словечка?

– Ну, чтобы совсем ничего – нет. Я сказал ей пять слов.

– Каких?

– «Как тебя зовут?»

– А она?

– Она мне ответила: «Беатрис Гонсалес».

– Ты спросил у нее: «Как тебя зовут?». Здесь три слова. Какие еще два?

– «Беатрис Гонсалес».

– Беатрис Гонсалес?

– Она мне ответила: «Беатрис Гонсалес», и я повторил «Беатрис Гонсалес».

– Ты, молодой человек, принес мне срочную телеграмму, а мы тут с тобой все о Беатрис Гонсалес толкуем. Так у меня новость в руках стухнет.

– Хорошо, вскрывайте.

– Ты как почтальон должен понимать, что почта – дело личное.

– Я не читал ни одного вашего письма.

– Я не об этом. Я имею в виду, что у каждого есть право читать свои письма наедине с собой, в тишине, без свидетелей.

– Понимаю, дон Пабло.

– Очень хорошо.

Переполнявшая Марио тоска пробирала его до костей.

– До свидания, дон Пабло, – угрюмо пробормотал он.

– До свидания, Марио.

Неруда протянул ему купюру «приемлемой» стоимости в надежде завершить этот разговор на щедрой ноте. Марио же, сумрачно поглядев на нее, вернул ее со словами:

– Вместо денег я бы предпочел стихотворение для нее. Напишете? Если, конечно, вас не затруднит.

Неруда не бегал уже много лет, однако теперь его охватило непреодолимое желание непременно покинуть это место, стать перелетной птицей, которых столь сладкоголосо воспевал испанский романтик Беккер. Так скоро, насколько ему позволяли его годы и ноги, он зашагал к океану, воздевая руки к небу.

– Но ведь я ее даже не знаю! Поэту нужно вдохновение, а чтобы вдохновиться, нужно познакомиться с человеком. Невозможно выдумать что-то из ничего.

– Послушайте, дон Пабло, – настаивал Марио. – Это просто стихотворение. Если будете все так усложнять, то не видать вам Нобелевской премии.

Неруда остановился перевести дух.

– Марио, будь добр, ущипни меня, пробуди меня от этого кошмара.

– И что же, дон Пабло? Вы – единственный в целом поселке, кто способен мне помочь. Все остальные здесь – рыбаки, они не умеют и слова сказать.

– Но эти рыбаки тоже влюблялись, и они сумели о чем-то заговорить с девушками, которые им нравились.

– Рыбьи головы!

– Но они же влюбились и женились на них. Вот твой отец, чем он занимается?

– Ну, рыбак он.

– Вот видишь! Он же когда-то заговорил с твоей матерью и убедил ее выйти за него замуж.

– Дон Пабло, сравнение это не годится: Беатрис намного красивее моей матери.

– Дорогой Марио, я сгораю от любопытства прочесть телеграмму. С твоего позволения.

– Конечно-конечно.

– Благодарю.

Неруда хотел было аккуратно вскрыть конверт, но в итоге порвал его вместе с телеграммой. Марио поднялся на носки и вытянул шею, пытаясь поверх плеча разглядеть его содержимое.

– Это не из Швеции, нет?

– Нет.

– Думаете, в этом году вам дадут Нобелевскую премию?

– Я об этом больше не переживаю. Это возмутительно: каждый год находить себя в списке соревнующихся; я, в конце концов, не скаковая лошадь.

– От кого же тогда телеграмма?

– От Центрального комитета партии.

Неруда выдержал трагическую паузу.

– Молодой человек, сегодня, случаем, не тринадцатое число?

– Плохие новости?

– Отвратительные! Мне предлагают стать кандидатом в президенты!

– Дон Пабло, это же замечательно!

– Замечательно, когда тебя выдвигают на эту должность. Но что, если меня выберут?

– Конечно, выберут. Вас все знают. В доме моего отца всего одна книга, и та – ваша.

– И что это значит?

– Как это – что значит? Если даже у моего отца, который не умеет ни читать, ни писать, есть ваша книга, то мы точно победим.

– «Мы победим»?

– Ну да, я буду за вас голосовать.

– Спасибо за поддержку.

Неруда сложил куски телеграммы и убрал в задний карман брюк. Марио смотрел на него, и глаза его подернулись влагой; Неруде он напомнил мокнувшего под дождем щенка в родном Паррале.

Затем со всей серьезностью поэт произнес:

– А теперь – в закусочную, познакомиться наконец с этой Беатрис Гонсалес, о которой я столь наслышан.

– Дон Пабло, вы шутите.

– Нисколько. Мы сядем прямо за стойку, закажем вино – и приглядимся к твоей подруге.

– Она так и помрет, увидев нас вместе! Пабло Неруда и Марио Хименес пьют в закусочной вино. Так и помрет!

– Это будет печально. Тогда вместо стихотворения придется писать ей эпитафию.

Неруда бодро зашагал, однако заметив, что Марио, словно громом сраженный, остался стоять на месте, обернулся и крикнул:

– В чем теперь дело?

Марио быстро догнал его, посмотрел в глаза и сказал:

– Дон Пабло, если я женюсь на Беатрис Гонсалес, вы будете моим посаженым отцом?

Почесав гладко выбритый подбородок, Неруда сделал вид, будто раздумывает над ответом, затем уверенно поднес палец ко лбу.

– Сначала мы выпьем в закусочной вина, а после – пораскинем мозгами над двумя важными вопросами.

– Какими?

– Над должностью президента республики и над Беатрис Гонсалес.

Завидев на входе в закусочную Пабло Неруду в сопровождении какого-то юноши, который не нес – вцепился в доверенную ему кожаную сумку, рыбак решил оповестить новую официантку о делегации, частично состоявшей из очень важных персон.

– Пришли!

Вновь прибывшие заняли столик напротив стойки, из-за которой уже выходила девушка лет восемнадцати, с вьющимися, растрепанными ветром каштановыми волосами, с округлыми, точно сливы, карими глазами, полными решимости и грусти; шея ее плавно перетекала в грудь, нарочито стянутую белой блузкой на два размера меньше; соски озорно проступали даже сквозь белье, а талия была из тех, какие только обнимать и танцевать танго, пока не кончится ночь – и вино. Мгновение – и взору вновь прибывших предстала самая выдающаяся часть ее тела. А именно та, что, превращаясь в головокружительные бедра, сдобренные мини-юбкой, привлекавшей внимание к ногам, медленным танцем скользила через медные колени и завершалась босыми, грубоватыми, плавно очерченными стопами, откуда взгляд, задерживаясь на каждом отрезке, поднимался обратно, к карим глазам, полным тоски, которая, едва девушка подошла к посетителям, тут же сменилась лукавством.

– А, король футбола, – произнесла Беатрис Гонсалес, опершись пальцем о покрытый клеенкой столик. – Что будете заказывать?

Пристально глядя ей в глаза, Марио с минуту пытался пережить потрясение и вспомнить хотя бы общие сведения из серии: кто я, где я, как дышать, как разговаривать.

Беатрис повторила вопрос, барабаня пальцами по клеенке, но Марио только и смог, что ответить еще более совершенным молчанием. Тогда Беатрис Гонсалес обратила повелительный взор на его спутника; меж ее крупных зубов замелькал язык, и она задала вопрос, который в иных обстоятельствах Неруда бы счел непримечательным:

– А вы что будете заказывать?

– То же, что и он, – ответил поэт.