Неподалеку от дома Неруды группа солдат возвела заграждение; чуть поодаль на военном грузовике беззвучно мигал световой маячок. Моросил холодный морской дождь – не столько мокрый, сколько противный. Марио выбрал короткий путь: забравшись на вершину холма, он уткнулся щекой в грязь и оценил обстановку: с севера улица, на которой находился дом поэта, была перекрыта; у булочной на посту стояли рядовые. Всякого, кто не мог обойти улицу, обыскивали солдаты. Каждая найденная в кошельке бумажонка изучалась досконально, но не с целью борьбы с заговорщиками, а из желания развеять скуку, вызванную нуждой стеречь богом забытый поселок; если же прохожий нес сумку, ему без применения силы приказывали показать все содержимое: порошок, пачку макарон, жестяную банку чая, яблоки, килограмм картошки. После чего ленивым жестом разрешали пройти. Несмотря на всю новизну, действия военных казались привычными. Солдаты напружинивались, поднимая суету, только когда раздавался устрашающий бас усатого лейтенанта.

Марио до полудня изучал их перемещения. Затем, оставив скутер, осторожно спустился, обогнул безымянные домишки, добрался до пляжа со стороны пирса и, двигаясь вдоль утесов, босиком по песку достиг дома Неруды.

В ущелье недалеко от дюн он приложил сумку к рифу с острыми выступами, затем со всей осторожностью, на какую только был способен под прицелами круживших над береговой линией вертолетов, развернул ленту с телеграммами и на протяжении часа их перечитывал. После чего скомкал в ладонях и сунул под камень. Путь до звонницы был близким, хоть и крутым. Но снова его остановили парившие в небе самолеты и вертолеты, уже спугнувшие чаек с пеликанами. Из-за треска винтов и плавности, с какой они вмиг зависали над домом поэта, они напоминали ему учуявших что-то диких зверей, недремлющее шпионское око, и Марио, дабы не сорваться и не выдать своего присутствия, подавил желание взобраться на холм. Стремясь остаться незамеченным, он прятался в тени, ставшей ему утешением. Еще не смеркалось, однако едва начало заходить солнце, всякий раз пронзавшее облака и обнаруживавшее осколки стекла и даже отполированную гальку на пляже, как крутой склон вмиг укрылся от взглядов.

Уже у звонницы он пожалел, что негде умыть ссаженное лицо и израненные руки, на которых, смешиваясь с каплями пота, проступала кровь.

На террасе стояла, скрестив руки на груди, Матильде; взгляд ее терялся в шуме волн. Марио замахал ей и, когда она обернулась, поднес палец к губам, умоляя не выдавать его. Убедившись, что дорожка к спальне поэта не обозревается конвоем с улицы, Матильде моргнула ему, взглядом указывая в сторону спальни.

Дверь за собой он притворил, лишь различив в этой пропитанной запахом лекарств, мазей и сырой древесины темноте Неруду. С благоговением верующего он дошел по ковру до самой кровати и изумился тяжелому дыханию поэта, которое будто ранило ему горло.

– Дон Пабло, – еле слышно произнес он, будто подстраиваясь под блеклый свет лампы, обернутой синим полотенцем. Ответила ему, казалось, тень того, кого он некогда знал. Над постелью приподнялся силуэт Неруды; погасшие глаза его бродили в темноте.

– Марио?

– Да, дон Пабло.

Неруда протянул слабую руку, однако в хитросплетении контуров, лишенных объема, Марио ее не заметил.

– Подойди ближе, мой мальчик.

Марио послушался; в лихорадочном возбуждении Неруда ухватил его за руку и усадил у изголовья.

– Я хотел навестить вас сегодня утром, но не смог. Дом окружен солдатами. Пустили одного врача.

Губы поэта растянулись в обессиленной улыбке.

– Мне врач больше не нужен, друг мой. Лучше бы меня отправили прямо к гробовщику.

– Не говорите так, дон Пабло.

– Гробовщик – хорошая профессия, Марио. В ней учишься философии.

На тумбочке стояла чашка; Марио по просьбе Неруды поднес ее ему к губам.

– Как вы чувствуете себя, дон Пабло?

– При смерти. А так ничего страшного.

– Знаете, что творится вокруг?

– Матильде старается все от меня скрывать, вот только неведомо ей, что под подушкой у меня – крошечное японское радио. – Сглотнув воздуха, он дрожащей рукой вытащил аппарат. – С такой температурой чувствую себя рыбой на сковородке.

– Скоро пройдет, дон Пабло.

– Нет, Марио. Не пройдет. Из-за этой температуры в иной мир отойду я.

Уголком простыни Марио вытер ему со лба пот, заливавший веки.

– У вас что-то серьезное, дон Пабло?

– Раз уж у нас тут шекспировская трагедия, то и отвечу я тебе словами раненого Тибальтом Меркуцио: «Да, рана не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит: она свое дело сделает. Приходи завтра, и ты найдешь меня спокойным человеком[31]».

– Дон Пабло, прилягте.

– Доведи меня до окна.

– Я не могу, донья Матильде позволила мне войти, потому что…

– Я – твой лоцман, сводник и крестный отец твоему сыну. Благодаря этим званиям, заслуженным потом своей ручки, я требую, чтобы ты довел меня до окна.

Марио хотел было сдержать порыв Неруды, взяв его за запястья. Вена у него на шее бешено дергалась.

– Там ветер холодный, дон Пабло.

– Холодный – понятие относительное! Знал бы ты, какой леденящий шквал пронзает мне кости. Последний кинжал чист и остер. Отведи меня к окну.

– Нет, дон Пабло, лучше здесь.

– Что ты от меня пытаешься спрятать? Или за окном океан пропал? Его тоже забрали? Тоже в тюрьму посадили?

Марио почувствовал, что голос его вот-вот сорвется; на глазах проступали слезы. Он медленно коснулся щеки и по-детски прикусил пальцы.

– Океан на месте, дон Пабло.

– В чем же тогда дело? – простонал Неруда, глядя на него умоляюще. – Ну же, отведи меня к окну.

Марио подхватил дона Пабло и принялся тянуть вверх, пока наконец не поставил на ноги. Опасаясь, чтобы тот не упал без сознания, он сжал его так крепко, что собственной кожей почувствовал пробравшую Неруду дрожь. Как один нетвердо шагающий человек, они дошли до окна; Марио отодвинул плотную синюю штору, однако смотреть на то, что теперь отражалось в глазах поэта, он не желал. На щеке прерывисто мерцал красный свет маячка.

– Скорая, – засмеялся Неруда; по губам его текли слезы. – Что же не гроб?

– Вас отвезут в больницу в Сантьяго. Донья Матильде собирает вещи.

– В Сантьяго нет океана. Там одни портные да хирурги.

Неруда прислонил голову к стеклу, которое тут же запотело от его дыхания.

– У вас жар, дон Пабло.

Внезапно его взгляд застыл в точке где-то меж потолочных балок с именами его ушедших друзей. Новый приступ лихорадки напугал Марио: температура поднималась. Он хотел было окликнуть Матильде, когда вдруг заметил солдата, направлявшегося с бумагами к водителю скорой. Неруда подался к другому окну, точно астматик, нуждавшийся в глотке свежего воздуха. Марио подхватил его и понял: вся сила этого человека сосредотачивалась теперь в голове.

– Придумай мне красивую метафору, друг мой, чтобы я мог уйти спокойно, – сказал Неруда, не глядя на Марио; голос его звучал слабо, губы сложились в едва заметную улыбку.

– Мне ничего в голову не лезет, дон Пабло, но я вам принес важные новости.

– Слушаю тебя, друг мой.

– Ну, на ваше имя сегодня прислали больше двадцати телеграмм. Я хотел доставить их вам лично, но дом был окружен, и мне пришлось вернуться. Простите мне мою дерзость, но другого выхода у меня не было.

– Что же ты сделал?

– Я прочитал все телеграммы и выучил их наизусть, чтобы передать вам.

– Откуда они?

– Из разных стран. Начать со Швеции?

– Начинай.

Марио вздохнул, сглотнул, и Неруда на мгновение отстранился, опершись на оконную ручку. Мутные от соли и пыли стекла содрогались под порывами ветра. Остановив взгляд на цветке, поникнувшем на краю глиняной вазы, Марио воспроизвел первое сообщение, стараясь не спутать слова с другой телеграммой.

– «Боль и негодование убийством президента Альенде тчк правительство и народ предлагают поэту Пабло Неруде убежище тчк Швеция тчк».

– Следующее, – произнес тот, ощущая, как в глазах его мутными, призрачными завесами всплывали тени, которые так и норовили разбить стекла, чтобы воссоединиться с поднимавшимися из песка расплывчатыми фигурами.

– «Мексика предоставляет распоряжение поэта Неруды и его семьи самолет тчк скорейшее транспортирование тчк», – проговорил Марио, убежденный, что его уже не слышат.

Ладонь Неруды дрожала на оконной ручке; возможно, он силился ее повернуть, а возможно, чувствовал меж сжатых пальцев ту же вязкую жидкость, что текла по венам и скапливалась во рту. Ему грезилось, будто из переливавшихся металлическим блеском волн, дробивших отражение вертолетных лопастей и превращавших стаи серебристых рыб в ослепительное облако, из воды, из неосязаемой влажной древесины, что вся была кожа – и сокровенность, возводится дождевой дом. Теперь, в трепещущей пульсации его крови – этой черной воды, что являла собой зарождение, незримое искусство корней, его сакральное мастерство плодотворных ночей, несокрушимую веру в единение с первозданным, смысл, которого жаждали слова, к которому они стремились, к которому подбирались, так и не сумев отыскать, или отыскивали в молчании («Истина лишь в том, что мы дышим и дышать перестаем», – говорил один юный чилийский поэт[32] на прощанье руке, указывавшей на корзину яблок под траурным светильником), – ему открывалась громкая тайна: его дом на берегу океана, и этот дом из воды, что парил по ту сторону стекол, также сотканных из воды, и эти глаза, что были домом вещам, и эти губы, что были домом словам и теперь легко намокали в той самой воде, что когда-то разъяла отчий гроб, проникнув сквозь ложа, сквозь балюстрады, сквозь другие тела, и зажгла жизнь и смерть поэта, как тайну, которая теперь открывалась и которая по воле той самой случайности, коей наделены красота и небытие, под потоками мертвецов с завязанными глазами и кровоточащими запястьями наполняла его уста стихами, которые он сам не ведал, сказал ли, но которые Марио отчетливо слышал, когда поэт отворил окно и ветер развенчал сумерки:

Марио обнял его за спину и, подняв руки, чтобы закрыть ему утративший ясность взор, произнес:

– Не умирайте, поэт.