Едва я успеваю поравняться с Аникой, она берет меня под руку и проводит между статуями Эриды и Немезиды. Хотя на лице ее маска спокойной уверенности, как у древней коры[3], выходя на террасу, она вся дрожит (от страха? или от волнения?), и ее трепет передается мне. Ощущение такое, что мы выходим на сцену, обставленную для греческой трагедии. Пол террасы выложен геометрическим черно-белым узором, привлекающим взор к длинному столу, который уставлен столовыми приборами из нержавеющей стали, бронзовыми бокалами с кроваво-красным вином и белоснежной фарфоровой посудой. По столу мечутся тени от предметов: мерцают свечи в канделябрах из коралловых ветвей, колеблются огни факелов, которые горят, потрескивая, в промежутках между колоннами. Оформление террасы кажется настолько завершенным, что я не сразу замечаю отсутствие главного элемента. Здесь нет Аргоса. Рука Аники стискивает мне локоть. Она играла свою роль для пустого зала.

Впрочем, не совсем пустого. Из тени выходит строгая женщина, в черной униформе, с зачесанными назад волосами, откашливается и произносит:

– Господин Александр приветствует вас на вилле Лавиринтос и просит простить его отсутствие. Он вынужден был задержаться, но надеется присоединиться к вам завтра. А пока он оставил инструкции в целях вашего удобства и развлечения.

Она чопорно поворачивается, делая жест в сторону стола, где появляется мужчина в белой поварской одежде. Он держит в руках поднос с маленькими бокалами, отделанными золотом. Речь была произнесена на безупречном английском, с легчайшим греческим акцентом, но несколько напыщенно, как заученное наизусть стихотворение. Лицо женщины кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, откуда я ее знаю. Оливия Нокс вмешивается, не успев отдышаться.

– Вы ведь Дес… – Она быстро отказывается от попытки вспомнить непривычное греческое имя. – Секретарь? Это вы разослали приглашения?

– Мисс Утис тоже задержалась с господином Александром. Я Элени, экономка господина Александра.

– Элени, – говорю я смущенно, узнав ее наконец. – Вы же были здесь со всеми нами пятнадцать лет назад.

На ее лице появляется слабое подобие улыбки и тут же исчезает – хотя возможно, это была всего лишь игра света от факела, а лицо Элени оставалось неподвижным. Теперь я понимаю, почему не узнала ее. Раньше волосы у Элени были черными, теперь же они пепельно-серые, а лицо изборождено глубокими морщинами. Нелегко ей жилось последние пятнадцать лет. Гораздо легче узнать шеф-повара, который раздает нам бокалы. Вручая мне бокальчик с прозрачной жидкостью, он подмигивает.

– Ты ведь тоже тогда был с нами, – вспоминаю я автора кози-детективов. – Фил, кажется?

– Билл, – поправляет он. – Билл Коллинз. В тот раз я был гостем, но мистеру Александру так понравилось, как я готовлю, что в этом году он пригласил меня в качестве шеф-повара.

– От писателя до шеф-повара, – говорит Йен, поднимая бокал. – Вполне себе карьера.

Билл становится чуть румянее в свете факелов.

– Я был шеф-поваром до того, как стать писателем. Господину Александру понравились мои кулинарные детективы, и он предложил мне составить меню по мотивам одной из моих книг – «Мертвым питу не подают».

Сидней Нортон бормочет себе под нос: «Каламбуры – низшая форма юмора», а Оливия громко произносит:

– Надеюсь, никто этим не отравится.

– Что ж, давайте выясним, – говорит Йен, поднимая свой бокал.

– Стоп! – Элени выставляет руку, как будто напиток в самом деле отравлен. – По традиции в вино добавляют каплю воды. Шеф…

Билл берет со стола маленький серебряный кувшин и наливает по капле в каждый из бокалов. Прозрачная жидкость становится молочно-белой и переливается, как пойманный в сосуд лунный свет; в воздухе разносится аромат лакрицы. Вероятно, это узо[4] или какой-нибудь редкий эликсир, приготовленный специально для Аргоса. Помнится, у него был личный запас, к которому он обращался только по особым случаям. Когда напиток у всех преображается, Элени поднимает свой бокал.

– Господин Александр шлет вам привет, – произносит она так, словно читает по бумажке. – Калос орисес, добро пожаловать в Лавиринтос. Если вы достаточно смелы и честны, чтобы пройти лабиринт, здесь вы наконец познаете свою истинную сущность. Но перед этим вам предстоит встреча с дочерями Ночи, охраняющими вход в подземный мир. С Эридой, – Элени протягивает руку с бокалом в сторону богини раздора, – поскольку без стимула к раздору и соперничеству мы не выкладываемся в полную силу. И с Немезидой. – Когда экономка Аргоса поворачивается ко второй богине, ее рука дрожит, и серебристый напиток трепещет, как ртуть. – Ибо кто из нас творит без желания искупить причиненное нам зло и наказать злодеев?

По гостям пробегает едва заметный шорох беспокойства. Я оглядываю собравшихся: в мерцающем свете факелов их лица обнажены, как у греческого хора в конце трагедии, когда вершится суровое правосудие. Аника смотрит на меня с опаской, как будто догадывается о моем желании отомстить.

– Так добьемся же всего, что в наших силах, – заключает Элени, – не навлекая на себя ревность богов. – Она поднимает бокал к губам и одним большим глотком выпивает содержимое. Выждав секунду и убедившись, что боги ее не покарали, пьем и мы.

Нельзя сказать, что порция узо снимает напряжение, но, во всяком случае, развязывает нам языки по дороге к столу.

– Как-то страшновато пить за богиню мести, – говорит Оливия, садясь за стол.

– Кстати, я довольно много писал о роли мести как одной из главных побудительных сил искусства, – сообщает Сидней Нортон, непринужденно располагаясь во главе стола, где, помнится, всегда сидел Аргос.

– Я думаю, в тосте имелось в виду, что писатели пишут с целью исправить какие-нибудь недостатки, – говорит Йен. – Вспомним, как много Диккенс писал о сиротских приютах и богадельнях…

– Диккенс сам старался избежать богадельни, потому что в ней кончил дни его отец, – вставляет Оливия Нокс. – Я бы сказала, что движущая сила литературных амбиций – заработать на хлеб насущный.

– Есть и получше способы заработать, – возражает Йен. – Да практически любая другая профессия более надежна.

– Так почему ты пишешь, Йен? – спрашиваю я.

Я впервые обращаюсь к нему после того, как он пытался извиниться на яхте, и он смотрит на меня настороженно, как будто ощущает с моей стороны некий подвох.

– Да я, в общем-то, и не пишу больше. – Йен подчеркивает свою решимость, рывком разворачивая салфетку. – А писал скорее для того, чтобы не поддаваться мрачным мыслям. А ты, Майя?

– Я бросила это занятие.

– И очень жаль! – вмешивается Аника. – У тебя получился очень сильный роман. Мне особенно понравилась та часть в конце, где коварная лучшая подруга срывается со скалы и разбивается насмерть.

– А вам не кажется, что это было несколько мелодраматично и надрывно? – осведомляется Сидней, как будто автор обсуждаемой книги не сидит здесь же за столом. Мало того, сама формулировка кажется мне знакомой…

– Аника, а почему ты пишешь? – спрашивает Йен, возможно, чтобы не дать Сиднею дальше препарировать мой первый и единственный роман.

– Бессмертие, – произносит она, делая жест в сторону одной из мраморных статуй, охраняющих террасу. – Разве не для этого мы все пишем? Чтобы избежать смерти и обрести бессмертие? Как сказал Шекспир, «покуда дышит род людской и видят очи»…

– «…да будет жить оно и жизнь дает тебе», – заканчиваю я. – Но Шекспир имел в виду бессмертие возлюбленной, а не свое собственное.

– Так ты хочешь сказать, Майя, что писателями движет любовь? – спрашивает Йен.

Я совсем не это имела в виду, но прежде, чем я успеваю возразить, появляются Билл и Элени с подносами, на которых стоят мезе – тарелочки с оливками и козьим сыром, крошечными рыбками и маринованными фрикадельками, жареной картошкой, политой лимоном, хрустящие пикантные пирожки филло с начинкой из сыра и шпината, кусочки питы с цацики и тарамосалатой. Последнее блюдо должно разогреться при нас на медной сковороде. Билл чиркает зажигалкой, пуская в пляс голубые языки пламени.

– Опа! – восклицает он, и мы все послушно повторяем за ним.

Подавая нам горячий расплавленный сыр, Билл говорит:

– Я нечаянно подслушал вашу дискуссию. Лично я думаю, что все вы упустили из виду самый лучший стимул для написания книг – пищу.

– Я полагаю, это относится к категории заработка на жизнь, приятель, – говорит Йен, подкладывая себе на тарелку фаршированный виноградный лист.

– Я имею в виду не грубую пищу, приятель, – лукаво парирует Билл, указывая на Йена зажигалкой. В воздухе распространяется легкий аромат соперничества и жидкости для зажигалок. – Я имею в виду жажду жизни…

– Тогда это подходит под любовь, – замечает Аника.

– Или секс, – добавляю я.

– Конечно! – Билл отступает назад и обводит нас всех взглядом. – Секс, любовь, еда и прочие потребности – все, что можно вкусить, раскрыв книгу. Вы когда-нибудь читали что-нибудь такое, что пробуждало в вас аппетит? И вожделение? Или просто вызывало смех или слезы? Вот зачем я пишу – чтобы пробудить в моем читателе настоящие ощущения. Это все равно что прожить жизнь дважды.

– А это уже относится к категории бессмертия, – произносит Йен, поднимая бокал с красным вином. – Так давайте же поднимем бокалы за бессмертных богов, пусть они даруют нам долгую жизнь – хотя бы такую, чтобы мы успели написать свое лучшее произведение.

«А вдруг мы уже написали лучшее из того, что могли?» – думаю я, поднимая свой бокал. Кубок оказывается тяжелее, чем казалось. Не исключено, что Аргос пользуется настоящими древними артефактами. Нанесенный на них узор в виде лабиринта усиливает головокружение от алкоголя. Блики от полированных бронзовых кубков высвечивают на лицах собравшихся надежду на то, что мы каким-то непостижимым образом, вопреки всему, обманем смерть и действительно будем жить вечно – а если не мы, то хотя бы наши слова. На миг мне мерещится Аргос – он сидит в сторонке в тени, его бритая голова и белые зубы поблескивают в свете факелов, он наблюдает за нами из-под полуприкрытых, как у рептилии, век. Мастер-кукловод смотрит пьесу, которую сам же и поставил.

Потом я моргаю, и видение исчезает.

Тогда я вновь вспоминаю, что на нашем собрании не хватает еще одного человека.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, с нами была еще одна писательница, – говорю я. – Джина, не помню ее фамилию…

– Джина Уилсон, – подсказывает Йен. – Она была очень застенчивой.

– Не настолько застенчивой, чтобы не поинтересоваться именем моего агента, – откликается Оливия.

– Она писала какой-то пересказ Троянской войны, – говорит Аника. – Помнишь, Майя, она хотела, чтобы ты его прочитала, но ты была слишком занята работой над своим романом.

– Текст был довольно вторичный, – высказывается Сидней.

– В принципе да, если уж это пересказ «Илиады», – фыркаю я. – Но это все равно что назвать вторичной «Энеиду». Или «Улисса» Джеймса Джойса.

Сидней поднимает взгляд от своей тарелки, усеянной головами и костями мелких рыбешек, и, прежде чем ответить, вытирает рот салфеткой.

– Не думаю, что эту девушку можно сравнивать с Вергилием или Джойсом, но в твоих словах есть смысл. – Когда я бормочу, что не сравнивала Джину с этими писателями, он останавливает меня жестом и продолжает. – Все уже давно сказано. Так зачем продолжать писать романы? Как я доказал в своем эссе, жанр романа – и особенно романа детективного – умер. Я и правда не понимаю, зачем вы все продолжаете этим…

– Если бы мы этим не занимались, ты остался бы без работы, – парирует Билл. – По крайней мере, уже не печатался бы в «Серкус Викли».

Сидней краснеет, как будто стесняется того, что пишет для ведомственного журнала, а я вдруг вспоминаю, где встречала слова «надрывно» и «мелодраматично» применительно к моей книге – в том самом еженедельнике. Все ясно, рецензию писал Сидней. Вот козел. У меня горят уши, я тянусь за стаканом с водой и встречаюсь взглядом с Элени. Она стоит в двух шагах от стола, сцепив руки за спиной и застыв, как статуя, – прислуживает нам, как примерный слуга в английском поместье. Но что-то в позе, роднящей ее с мраморными статуями за ее спиной, напоминает манеру судьи, который выносит приговор. Мне вдруг становится неловко, что мы так беспощадно обсуждаем девушку, которая когда-то была одной из нас. Интересно, почему ее не пригласили? Только потому, что ее книга не была опубликована? Я вспоминаю, как в последний день она в толстовке с капюшоном и темных очках села на утренний пароход, на котором я возвращалась в Волос, и тут же спряталась на нижней палубе, потому что ее тошнило. Тогда я решила, что у нее похмелье после всего, что мы выпили во время прощального ужина, но теперь я начинаю думать, не расстроило ли ее что-нибудь в тот последний вечер.

Постепенно я теряю нить разговора: тостов становится все больше, их произносит Аника, и кажется, что чем сильнее сгущаются сумерки, тем ярче она становится на их фоне, словно серебристое узо подсвечивает ее изнутри. Как и в прошлый раз, Аника в центре общего внимания; даже обступившие террасу статуи, кажется, взирают на нее с завистью. Все блюда Билл первым делом приносит на одобрение ей. Только когда он подносит ей тарелку с жареными осьминогами, Аника вздрагивает и заявляет, что не может их есть, потому что они слишком умные. Завязывается дискуссия о том, что́ более аморально – поедание разумного животного или неразумного, – постепенно переходящая в обсуждение, кто в детективном романе больше всего подходит на роль жертвы.

– Нужно убивать только плохих людей, – предлагает Аника, глядя прямо на меня, как будто планирует убить меня в следующей книге.

– Это слишком очевидно, – говорит Оливия.

– И совершенно не соответствует действительности, – добавляет Йен, – ведь не только плохие люди становятся жертвами зла.

– Интересно ли будет читателю, – подхватываю я, – если будут погибать только отрицательные персонажи?

– Я писал статью на эту тему, – произносит Сидней, наверное, в двенадцатый раз за вечер. Всякий раз, когда он собирается сделать особенно напыщенное заявление, он теребит свои золотые запонки с монограммой, словно с целью убедиться, что принадлежит к числу тех важных персон, которые носят запонки. Но пятнадцать лет назад запонки были серебряными. Сидней поднялся за эти годы. – «Об убийстве красивых женщин в современной криминальной литературе».

При слове «красивая» он смотрит прямо на Анику.

– Этот прием давно описан и называется «женщина в холодильнике», – парирует Аника. – Убить красивую молодую женщину, чтобы расстроенный детектив-мужчина впал в депрессию и пошел за нее мстить. Вот почему красивые женщины всегда становятся жертвами.

Она бросает на меня короткий взгляд, и я чувствую укол совести, вспомнив, что Аника по секрету рассказывала, что на первом курсе колледжа стала жертвой насилия. Но потом я напоминаю себе, что она увела у меня парня и у нее нет оправданий.

– Интересно, что мы все пишем об убийствах. Даже ты, Билл, – с улыбкой говорю я нашему повару, который ставит на стол поднос с выпечкой и фруктами, – пишешь кулинарные детективы, Оливия пишет большие детективные романы…

– Ты сама в своей книге убила двуличную подругу, – вставляет Аника.

– А ты пишешь психологические детективы о социопатах, – отбиваюсь я.

– А вот я в своем романе никого не убивал, – замечает Йен.

– Но у тебя отец пишет детективные романы, – возражает Сидней, поглаживая золотую запонку. – Майя высказала интересную мысль. Можно даже сказать, что убийство – наша муза. Конечно, я никого не убиваю в своих рецензиях…

– Только предварительные заказы книг, – бормочет себе под нос Оливия, так тихо, что Сидней не слышит. По крайней мере, делает вид, что не слышит.

– Но я изучил эту форму и, полагаю, кое в чем разобрался. Вот, например, наша ситуация… – для пущего эффекта он делает паузу и оглядывает сидящих за столом, – целиком взята из традиций золотого века детективного жанра.

– Ты имеешь в виду, что группа гостей приглашена на остров? – уточняет Оливия.

– В отсутствие хозяина, – продолжает Йен.

– И у каждого из них есть причина желать чьей-нибудь смерти, – добавляет Аника.

– Я тоже об этом подумала, – говорю я. – Ты думаешь, нас здесь собрали, чтобы разыграть «Десять негритят» Агаты Кристи?

– Аргос любит всякие игры, – соглашается Сидней. – Я сам подумал, не для этого ли он нас пригласил и не инсценировал ли свое отсутствие как часть игры?

От этой мысли мне сразу становится не по себе. «Аргос любит играть людьми, как шахматными фигурами», – был один из аргументов, которыми отец пятнадцать лет назад пытался отговорить меня от поездки на Эрис. Я не хочу участвовать ни в каких играх Аргоса.

– Вы что-нибудь знаете, Элени? – спрашиваю я, когда та приносит кофейник. – Аргос не говорил вам, например, что семинар этого лета будет посвящен детективной тематике?

– Бо-o-оже, – тянет Оливия Нокс, – ты говоришь так, будто у нас здесь какое-нибудь шоу в ресторане! Нет ничего ужасней.

– Господин Александр ничего мне об этом не говорил, – осторожно отвечает Элени. – Но он оставил для каждого из вас письменные инструкции. – С этими словами она начинает раздавать нам запечатанные конверты. Получив свой, я вижу на нем мое имя, выведенное тем же каллиграфическим почерком, что и на приглашении. Интересно, это почерк Аргоса или Деспины Утис? Или он специально нанимает каллиграфа для таких писем?

– Мы должны открыть их прямо сейчас? – спрашивает Сидней.

– Аргос, видимо, знал, что его здесь не будет, раз приготовил все заранее, – фыркает Оливия Нокс, доставая очки для чтения.

Аника смотрит на меня, словно ожидая, что я буду делать. Я беру острый нож для разделки рыбы, подцепляю его лезвием складку плотной бумаги – сколько же денег Аргос, должно быть, тратит на канцелярские принадлежности! – и делаю рывок вверх. Я слышу, как остальные гости вскрывают свои конверты, и сама достаю открытку.

– У меня такое ощущение, что мы участвуем в сериале «Выживший», – произносит Аника, – и одного из нас вот-вот отправят с острова.

– Ищите черное пятно, – говорит Йен. – Так древние греки изгоняли из города неугодных, правда, Майя? С помощью помеченных глиняных черепков.

– Которые назывались «острака», – отвечаю я, разглядывая черный узор в виде лабиринта на открытке, – от этого произошло слово «остракизм».

Когда я переворачиваю карточку, Сидней Нортон берет на себя смелость зачитать текст вслух своим жеманным голосом.

«Я надеюсь, что вы наслаждаетесь гостеприимством Эриса и что оно уже оказывает на вас свое волшебное действие. В целях здорового соревнования и чтобы немного подтолкнуть здешних муз, предлагаю вам конкурс. Вы наверняка заметили, что находитесь в компании убийц – или, по крайней мере, людей, пишущих об убийствах…»

– Итак, я угадал! – ликующе прерывает сам себя Сидней и, поправив запонки и откашлявшись, продолжает. – «В таком случае, что может быть лучше состязания: кто лучше спланирует убийство? И возможна ли более подходящая обстановка? Уединенный остров, отсутствующий хозяин, таинственные гости и хор греческих полубогов, наблюдающих за происходящим. Итак, вот ваше задание: напишите вступительную главу детективного романа об убийстве, действие которого разворачивается на этом самом острове. Не стесняйтесь использовать в качестве персонажей коллег-гостей и обслуживающий персонал. В конце концов, именно этим вы, писатели, и занимаетесь – используете окружающих вас людей как зерно для помола. Принесите завтра к завтраку свою первую главу, и давайте посмотрим, кто станет победителем, а заодно увидим…» – Голос Сиднея прерывается, словно он не хочет дочитывать последнюю фразу. Когда он собирается с духом, мы подхватываем хором и дочитываем письмо все вместе:

– «…кто из вас – жаждущая мести Немезида и кто станет ее первой жертвой?»