Обратный путь проходит как в тумане. Каким-то образом Анике удается затащить меня на гребень и спуститься со мной обратно к вилле. Руки и ноги мои еле двигаются, как будто почудившаяся метаморфоза – превращение моей скорлупы в известняк и мрамор – уже идет полным ходом. Когда мы приближаемся к вилле, с террасы доносятся голоса, и мне чудится, что мы вновь только что приехали и это Сидней и Оливия ехидничают друг над другом за бокалом коктейля… или еще раньше, когда Аргос стравливал нас с Аникой… или еще раньше, когда мои будущие родители радовались приезду в эти живописные места и своей зарождавшейся любви… Мне хочется выбежать на террасу, схватить маму за руку и увезти с этого проклятого острова, пока не поздно.

Аника на несколько минут оставляет меня у двери, а сама идет на разведку. Потом возвращается и отводит меня в мою комнату, попутно рассказывая, что Йен и Элени связали Билла, нашли в лодке рацию и вызвали полицию, которая скоро прибудет. Она ведет меня в душ и снимает промокшую одежду с моего замерзшего тела. При этом мне кажется, что я сбрасываю кожу: снимаю в горячей воде саму себя слой за слоем, пока не остается ничего, кроме пустой скорлупки, которую Аника укутывает одеялом. Может быть, когда я избавлюсь от наросших наслоений, от меня действительно ничего не останется.

Просыпаюсь я от чьих-то рыданий. Я снова в лабиринте, среди женщин, ведомых на бойню? Открыв глаза, я вижу комнату, стены которой светятся оранжевым, как адское пламя. Может быть, в таких кошмарах жила моя мать и в конце концов решила спастись от них бегством? Потом я постепенно узнаю свою комнату на вилле Лавиринтос. В окно светит закатное солнце; значит, я проспала весь день. Я не в лабиринте и не в аду.

Но за дверью кто-то продолжает рыдать.

Быстро одевшись и выглянув в коридор, я вижу там некое подобие эпизода из греческой трагедии. Мимо меня медленно проходят люди в белых одеждах, неся в руках укрытые носилки. Так могла бы выглядеть похоронная процессия на греческой вазе: за носилками идут скорбящие женщины, одна из них воздевает руки и горестно причитает. Это Элени, а рядом с ней, приобняв за согбенные плечи, движется Аника. Следом идет Йен. Поравнявшись со мной, он берет меня под руку, и мы идем дальше вместе.

– Следственная бригада провела весь день возле Джины, – сообщает он полушепотом. – Элени отказывалась отходить от ямы, пока дочь не поднимут оттуда.

Я окидываю взглядом его пепельно-серое лицо и грязную одежду – ту же, в которой он был прошлой ночью. Он старается не шевелить правой рукой и прихрамывает; судя по всему, за все это время никто о нем не позаботился.

– И ты с ней там сидел, – догадываюсь я.

– Ведь это я нашел Джину, – отвечает он просто и поворачивает ко мне перепачканное лицо. – Я проводил к ней Элени. Не мог же я оставить ее там одну.

– Нет, конечно, ты не мог. Куда они ее сейчас несут?

– Отвезут в лабораторию судебной экспертизы в Волосе. Тела Аргоса и Оливии уже отправили другим рейсом.

– Это хорошо. Не стоит Джине плыть в одной лодке с Аргосом.

На террасе криминалисты останавливаются и торопливо переговариваются шепотом по-гречески с лощеным седовласым мужчиной в темно-синем костюме. Услышав это, Элени поднимает голову и распрямляется, мгновенно превращаясь из сломленной, скорбящей старухи в подобие богини. Она обрывает их беседу несколькими простыми словами, которые понимаю даже я, со своими скудными познаниями в новогреческом.

«Я поеду с ней».

Полицейский в штатском кивает ей, потом следственной бригаде, и те пускаются в долгий путь вниз по лестнице к причалу. Перед тем как последовать за ними, Элени замечает меня и протягивает руку. Я бросаюсь к ней, перебирая в голове слова скорби и сострадания, но она одним взглядом останавливает эти поиски.

– Спасибо, что нашли мою дочь, – говорит она, пожимая мою руку. – Никто из людей не должен оставаться в этом ужасном месте вечно. Теперь она свободна от Эриса… и от Аргоса… и ты, надеюсь, тоже освободишься.

Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, Элени поворачивается и уходит вслед за дочерью к причалу. Аника и Йен встают по бокам от меня, и мы вместе наблюдаем, как вся процессия погружается на яхту, которая затем выходит из гавани на запад, навстречу закатному солнцу, и словно вспыхивает в его лучах погребальным костром Ифигении.

А меня уже ждет местный полицейский офицер.

– Ваши друзья уговорили меня дать вам выспаться, но ваши показания нам нужны как можно скорее, – говорит он по-английски, тщательно подбирая слова. Затем щелкает пальцами, рядом появляется полицейский помоложе и ведет меня в библиотеку.

– Дайте ей что-нибудь поесть! – кричит Аника нам вслед.

– Пусть кто-нибудь из врачей осмотрит у Йена плечо и лодыжку! – кричу я на ходу в ответ.

Мне дают горячего кофе с печеньем и предлагают рассказать обо всем, что произошло на острове за последние трое суток. Неужели так мало? У меня такое чувство, что со времени приезда сюда я прожила несколько жизней. Конечно, история, которую я рассказываю, могла бы составить трехактную греческую трагедию, и так она и выглядит, когда младший полицейский без эмоций и комментариев записывает ее и невозмутимо, как древний писец, делает достойный анагноризиса[17] вывод: главный злодей пьесы – Сидней. Я жду, что писец-стоик хотя бы спросит: как же вы сразу не догадались? – но единственный вопрос, который он в конце задает, касается моего отца.

– Знал ли профессор Голд о незаконной торговле предметами античного искусства?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Мне вспоминаются слова, которые сказал Анике Сидней. Аника хотела, чтобы я знала: мой отец не по своей вине был вынужден вступить в сговор с Аргосом. И все же ответ – да, он знал, что Аргос незаконно присвоил Свадебную вазу и переслал ему, осколок за осколком. Наследство моего отца…

Но потом я понимаю, что наследство моего отца – это не Свадебная ваза, а его любовь к моей матери. Все, что он делал, он делал, чтобы защитить ее, пусть даже в итоге это ему не удалось. Остальное не имеет значения.

– Да, – говорю я полицейскому, – теперь я думаю, что он действительно знал и пошел на это, чтобы защитить мою мать, – хотя пока точно не знаю, как Аргос смог воздействовать на него, – но в любом случае это не оправдание. У вашей страны были украдены исторические ценности, и я готова сотрудничать с вашим правительством, чтобы вернуть их, начиная со Свадебной вазы.

Полицейский, кажется, удивлен таким легким признанием – наконец-то я добилась от него хоть какой-то эмоции, – и я, пользуясь моментом, встаю со стула.

– Если вы не против, давайте продолжим завтра. Я устала и хотела бы поговорить со своими друзьями.

Он кивает, снова становясь деловитым.

– На сегодня достаточно. Мы продолжим утром, а заодно подготовим ваш переезд на материк… – Он что-то еще говорит официальным тоном, но я, уже не обращая на это внимания, притворно зеваю и сбегаю на террасу. Там сидит Йен с перевязанными рукой и ногой, а Аника расставляет тарелки с сыром, хлебом и салатом.

– Еды почти не осталось, – сообщает Аника.

– Как там Билл? – спрашиваю я, накладывая себе салат.

– Его арестовали и отвезли в Волос, – отвечает Аника. – Ты бы слышала, как он тут заливался: валил все на Сиднея, благо, того уже нет.

Я поднимаю на нее глаза, и при воспоминании, как Сидней погружался в илисто-зеленую воду грота, еда застревает у меня в горле.

– Его не нашли?

– Нет, – отвечает Йен. – Завтра приедут водолазы, будут обыскивать грот. Элени считает, что его никогда не найдут. Она говорит, что утонувших в гроте никогда не находят; они погружаются в подземный мир.

– Вот и хорошо, – говорит Аника, укутывая мне плечи своей шалью: меня бьет дрожь. – Надеюсь, он сгниет в аду. Он это заслужил. Он убил Джину…

– И моего отца, – добавляю я, с содроганием вспоминая тот момент на конференции, когда Сидней с ним разговаривал. – Вот только хотелось бы знать, что Аргос имел на моего отца? Что заставило папу согласиться на участие во всем этом?

– Может быть, здесь что-нибудь есть, – говорит Йен, протягивая мне конверт с фотографией моей матери. – Я принес это с пляжа.

Я с благодарностью смотрю на него, а затем на Анику.

– Я виновата перед вами обоими.

– Мы были неправы, – произносят они одновременно, и я невольно смеюсь.

– Мне нужно было поговорить с вами и дать вам шанс объясниться…

– Если бы я сразу рассказала тебе о том, что узнала той ночью, ничего бы этого не случилось. Мне нужно было поверить, что у тебя хватит сил поговорить с отцом, и это могло спасти его… – голос Аники дрожит, она готова расплакаться. Я пожимаю ее ладонь – на ней нет браслета, который я сделала ей пятнадцать лет назад, он до сих пор на моем запястье.

– Надо будет перед отъездом сделать новые браслеты, – говорю я.

– Я схожу за шпагатом. Но сначала… – Аника указывает на письмо, – думаю, тебе пора прочитать это.

Я смотрю на письмо с ужасом. Так уж ли я хочу узнать тайну, настолько страшную, что Аргос использовал ее в качестве шантажа? Выдержу ли я? Аника и Йен наблюдают за мной с бесконечным терпением статуй в подземной пещере. Да, раз они со мной, то я справлюсь. Вместе мы справимся.

Я открываю конверт и сначала смотрю на фотографию матери – молодой и красивой, одетой в старинное золото, как королева, с ясным и безмятежным взглядом; такого выражения на ее лице я никогда не видела. Что же с тобой случилось? Затем я раскрываю письмо, написанное знакомым отцовским почерком, и начинаю читать.

Уважаемый Аргос,

Вы ясно изложили свои условия, поэтому я не буду здесь к ним возвращаться. Мы с Элизабет поговорили, и, хотя бремя вины лежит на Вас, мы согласимся на Ваши условия ради нашей дочери Майи и Вашего обещания отказаться от всех претензий на нее. Хочу, чтобы Вы поняли раз и навсегда: законность этих претензий я не признаю. Вы воспользовались беспомощностью молодой женщины, которую накачали наркотиками и привели в это адское место. Я виню себя за то, что не уберег ее и вовремя не осознал всей глубины Вашей порочности. Я не виню Элизабет (в той мере, в какой она винит себя). Я говорил ей, что на Вас следует подать в суд за изнасилование. Но она убеждена, что Вы воспользуетесь своей властью и состоянием и, что самое страшное, попытаетесь предъявить права на Майю. Я боюсь, что психическое состояние Элизабет – и без того хрупкое после травмы, вызванной наркотиками, которые Вы ей дали, Вашим насилием и последующим блужданием в лабиринте, – не выдержит такого исхода. Кроме того, я поговорил с Клайвом Дэвисом, и он согласился молчать о нашей находке – о лабиринте, следах мистического культа и древних сокровищах, которые Вы объявили своими и скрыли от мира, – при условии, что Вы не будете контактировать с нашей дочерью.

Потому что это наша дочь.

Я понял это в тот самый момент, когда впервые взял ее на руки. Меня не волнуют Ваши притязания на кровное родство; у меня есть более серьезные притязания любви.

Что касается присланного Вами осколка амфоры, я бы посоветовал Вам воздержаться от дальнейших посылок, но слишком хорошо знаю Вашу извращенную любовь к играм. Вы уже добились моего согласия; посылая эти осколки, Вы хотите лишь унизить меня, напомнить мне о том, какой вред Вы нам причинили. Я не могу заставить Вас остановиться. В конце концов, все, что я могу сделать, – это попытаться принять разбитое и сложить из осколков нечто целое.

Я передаю последнюю страницу Анике и Йену и смотрю на них. У них такие же заплаканные лица, как и у меня.

– Мне с самого начала казалось, что причина проблем твоей мамы – в изнасиловании, – сокрушенно произносит Аника. – Когда ты рассказывала о ее клаустрофобии, паранойе и тревожности, мне все это было ужасно знакомо.

– Конечно, все дело в этом, – соглашается Йен.

– И в необходимости скрывать это, – отвечаю я, ощутив всю тяжесть тайны, угнетавшей моих родителей. – Занимаясь живописью, она, очевидно, пыталась справиться с болезнью. Чего я не понимаю, так это почему они так боялись. Конечно, ни один суд в мире не дал бы насильнику права на ребенка.

– При влиянии и деньгах Аргоса? – говорит Йен. – Я не виню твоих родителей за то, что они испугались. Должно быть, они не хотели рисковать потерять тебя.

– Ты же понимаешь, – вмешивается Аника, – это значит, что ты…

– Не смей этого говорить! – останавливаю я ее. – Я не имею к нему никакого отношения!

– Ты совсем не похожа на Аргоса, – соглашается Йен. – Он ублюдок. Неудивительно, что мой отец молчал; он бы никогда не позволил Аргосу забрать тебя у своего друга.

– Значит, твой отец все знал. – Затем я вспоминаю слова Элени, сказанные перед отъездом. – И Элени знала.

Йен кивает.

– Пока мы ждали, когда следственная бригада поднимет Джину, Элени рассказала, что догадалась о покушении Аргоса на твою мать, потому что твои родители больше не возвращались на остров. Когда она увидела тебя пятнадцать лет назад, то догадалась, что ты дочь Аргоса, но ничего не сказала из опасения, что ты будешь претендовать на наследство.

– Наследство! – усмехаюсь я. – От Аргоса мне ничего не нужно!

– Ты уверена? – спрашивает Йен. – Подумай, что ты могла бы сделать с этим островом – он мог бы стать центром изучения античной культуры…

– И колонией художников, – добавляет Аника. – Конечно, такой, которая не натравливает обитателей друг на друга.

Я отрицательно качаю головой. Я ничего этого не хочу. Но все же… в шуме поднявшегося ветра я слышу голоса женщин из лабиринта.

«Расскажи о нас», – шепчут они.

Аника и Йен, видимо, тоже услышали их зов, потому что потом за бокалом вина и плетением браслетов из бечевки и ракушек разговор заходит об этих женщинах.

– Мне кажется, – говорю я, вспоминая статуи у зеленого бассейна и мерцающих фурий в лабиринте, – что сначала это были обряды жертвоприношения, как в лабиринте Миноса на Крите, но в какой-то момент женщины, которых привозили сюда, смогли добиться влияния и изменить ритуалы.

– Как богиня раздора, подбросившая яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды, – предполагает Йен. – Вызвав хаос и нарушив статус-кво.

– И, как Немезида, они отомстили за принесенных в жертву подруг, – добавляю я.

– Иными словами, – подытоживает Аника, – это что-то вроде памятника отчаянным амазонкам.

– Именно, – произносим мы с Йеном одновременно.

Внимая нам, звезды занимают свои места в небесном театроне[18], соленый воздух стелется по террасе и разносит наши слова, а плеск волн и крик маленькой совы становятся нашим хором, повторяя припев, тысячелетиями звучавший на этом острове. Мы не спим всю ночь и расходимся только перед рассветом. Первой удаляется Аника, оставляя нас с Йеном наедине.

– Как ты, настроен продолжать серию про детектива Пифагора? – спрашиваю я, чтобы заполнить неловкую паузу, возникшую после ее ухода.

– Может быть, напишу за отца заключительную книгу. «Последнее дело Пифагора». А потом, наверное, пора будет двигаться дальше. А ты?

– Даже не знаю… У меня такое чувство, что последние пятнадцать лет я не могла сдвинуться с места, словно окаменела, но теперь…

Порыв ветра толкает меня в спину, отбросив волосы на лицо, и мы оба одновременно поднимаем руки, чтобы убрать их. Йен касается моей щеки, я касаюсь его руки, и мы вдруг оказываемся совсем близко друг от друга. Его губы касаются моих, я чувствую, что он улыбается, и вспоминаю того мальчика, в которого влюбилась пятнадцать лет назад, но потом поцелуй становится глубже, и я понимаю, как он с тех пор возмужал.

Не сговариваясь, мы сходим с террасы и, держась за руки, поднимаемся по тропинке на гребень. Там мы стоим, глядя вниз на бухту. Небо на горизонте окрашивается в фиолетовый цвет, намекая на приближающийся рассвет, но оно еще достаточно темное, чтобы можно было разглядеть утренние звезды. Я думаю о тех женщинах, которых привозили сюда, похитив из родного дома, и жестоко приносили в жертву. Но каким-то образом за годы – а может быть, и века – женщины взяли верх и изменили обряды. Они поведали нам историю о том, как Деметра искала свою дочь, как Клитемнестра оплакивала свою, а фурии мстили за их смерть. Я думаю об Элени, пытавшейся оградить дочь от влияния Аргоса, и о своем отце, пытавшемся защитить меня и мою мать. Я думаю о своей матери, боровшейся с безумием, чтобы показать мне выход из лабиринта, и вновь об отце, собиравшем по черепку Свадебную вазу, хоть он и знал, что эти черепки украдены. Я вспоминаю его последние слова, обращенные к Аргосу.

«В конце концов, все, что я могу сделать, – это попытаться принять разбитое и сложить из осколков нечто целое».

Потом я вспоминаю, как мы с Аникой плели браслеты дружбы на пляже, и трогаю ракушки, нанизанные на нитку моего нового браслета. Я пересчитываю их – семь звезд, как те, что горят у самого горизонта. В воде мерцают их отражения, словно вырвавшиеся из тесного грота семь сестер во главе со старшей, Майей, наконец покидают подземный мир и, переплыв море, поднимаются в небо. Наконец-то они свободны.