Какое-то время мы идем молча, и я получаю возможность осмыслить открытия нескольких предшествовавших минут. Я вспоминаю маскарад Сиднея: толстовка с капюшоном, бандана, солнечные очки – и ругаю себя за то, что не узнала его тогда. Но я тем летом не обращала почти никакого внимания ни на Джину, ни на Сиднея: настолько была увлечена общением с Йеном и Аникой и написанием книги. Джина и Сидней, а с ними и Билл, Оливия и Элени, были где-то на вторых ролях в моей личной драме. В то последнее утро, подслушав разговор Аники и Йена на балконе, я с головой погрузилась в свои страдания. На рассвете я уже сидела на причале, дожидаясь яхту. Сидней, переодетый Джиной, поднялся на борт в последнюю минуту перед отплытием и сразу же спустился вниз, как будто эта псевдо-Джина знала, что ей будет плохо. Но настоящая Джина по пути на остров чувствовала себя нормально. Если бы я подумала об этом раньше, то, может быть, спустилась бы в трюм узнать, в чем дело. По крайней мере, не поддалась бы на уловку Сиднея. Вместо этого я сама спрятала заплаканные глаза за темными очками и провела все путешествие, горестно глядя на море и окружающие красоты, как одна из тех троянских женщин, которых увозили в рабство.

Бросив взгляд на нарисованные на стене фигуры, я замечаю, что их поведение изменилось. Эти женщины уже не закатывают глаза, не размахивают руками и не пытаются выразить свое горе в крике. Теперь они склонили головы и опустили глаза, смирившись со своей судьбой. Но я отказываюсь так же покорно следовать своей.

Однако что я могу сделать или сказать? Сидней не выказал ни малейших признаков раскаяния в убийстве Джины; его единственное уязвимое место обнаружилось, когда Йен усомнился в его литературных способностях. Попробую воздействовать на тщеславие.

– Ты никогда не задумывался о том, что скрываешь здесь от мира сокровища культуры? Не думал о заслуженном престиже ученого, открывшего и описавшего их?

– Аргос не хотел, чтобы его личный остров превратили в парк развлечений. Ты давно была в Помпеях или Акрополе? Туристы с палками для селфи толпами бредут прямиком в сувенирные лавки. Представляешь себе вот эти лики на магнитиках для холодильника?

Мы приближаемся к арочному проходу, по обе стороны от которого стоят некие фигуры, задрапированные плащами и вуалями. Приглядевшись, я вижу, что лица за вуалями похожи на оскаленные черепа. Что это за место? У меня в голове вертятся всевозможные варианты: мистический обряд, культ смерти, оргиастическое братство – целый лабиринт вариантов. Хотя в реальности до сих пор выбирать дорогу не приходилось: мы шли по одной-единственной нисходящей спирали. Но за арочным входом все меняется.

Мы оказываемся в огромном круглом помещении с высоким сводчатым потолком – таким высоким, что, когда я направляю луч фонарика вверх, он теряется, словно растворяясь в темноте. Я провожу лучом по окружности и вижу еще больше статуй в вуалях, охраняющих сводчатые проходы, каждый из которых – вместилище непроглядной тьмы. Всего проходов двенадцать, точнее, тринадцать, считая тот, через который мы вошли.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Аргос называл его «омфалос», что значит…

– «Пуп земли», – перебиваю я его. Не хватало еще, чтобы Сидней Нортон объяснял мне греческую космологию. – Но греки считали, что «омфалос» находится в Дельфах.

– Очевидно, это были другие греки, – ехидно отвечает Сидней. – Но нам некогда. Я привел тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мифологию. Меня интересует твое мнение по другому вопросу.

– По какому? – любопытствую я. Если Сиднею что-то от меня нужно, может быть, и мне удастся что-нибудь выторговать.

Сидней обводит помещение фонариком, задерживая луч ненадолго под каждой аркой. Однако мрак за ними при этом нисколько не рассеивается.

– Каждый проход ведет в лабиринт. Настоящий лабиринт начинается здесь. Я пытался пройти по нему, но там невозможно ориентироваться: слишком много ответвлений; туннели тянутся на много километров, и некоторые из них перекрыты обвалами. Там можно заблудиться навсегда.

Я украдкой бросаю взгляд на Сиднея и вижу на его лице такое же выражение, как в тот раз, когда Йен его поддразнивал, – досаду и унижение из-за неспособности решить интеллектуальную задачу. Мой отец, перефразируя Сократа, говорил: «Мудрец знает, что он ничего не знает». Сидней же перед лицом своей ограниченности исходит бессильной злобой.

– Что ты хочешь найти? Разве у вас недостаточно наворовано произведений искусства?

– Аргос говорил, что у него здесь что-то спрятано. Какая-то самая ценная находка. Но он сказал, что я никогда не смогу это найти. Думаю, он нарочно мне все это рассказал: знал, что я попытаюсь. Только один человек на свете знал дорогу… но и та сошла с ума.

У меня по спине бегут мурашки. Пока я собираюсь спросить, кого он имеет в виду, Сидней достает из нагрудного кармана рубашки конверт, а из него – фотографию. Такой снимок, как мне кажется, я уже где-то видела. Это портрет темноволосой и темноглазой женщины, облаченной в эффектные золотые украшения. Головной убор ее украшен плетеными шнурками, которые обрамляют лоб и ниспадают золотым водопадом по обе стороны лица. Картину дополняют длинные серьги с кисточками. Руки в золотых кольцах и браслетах скрещены на тяжелом нагруднике с замысловатым узором. Она практически закована в золотые доспехи. Я вспоминаю, где уже видела нечто подобное: женщина выглядит точь-в-точь как на знаменитой фотографии Софии Шлиман, жены археолога, открывшего Трою (она и сама была археологом). Муж дерзко сфотографировал ее в найденных при раскопках золотых украшениях – так называемом Сокровище Приама, – тайком вывезенных из Турции. Но это не София Шлиман. Вглядевшись, я узнаю лицо своей матери.

– Где ты это взял? – При мысли, что Сидней имеет какое-то отношение к моей матери, меня охватывает ярость.

– Однажды я увидел этот снимок на столе Аргоса, начал расспрашивать, и он сказал, что это твоя мать и что это она нашла сокровище – он назвал его «потерянным золотом Трои» – и охотно позировала в нем. Но потом тронулась умом и заявила, что сокровище проклято и его нужно вернуть в лабиринт. На вопрос, почему он не стал его искать, Аргос ответил, что оно, по его мнению, действительно проклято. «Посмотри, что случилось с бедной Элизабет, – сказал он. – Она спятила и покончила с собой. Да и вообще, вряд ли человек в здравом рассудке сможет найти это сокровище. Иногда, чтобы разобраться в иррациональном, нужен расстроенный ум художника». Тут есть еще письмецо от твоего папы, с интересными подробностями. Буду рад показать его тебе, как только ты найдешь золото. – Сидней показывает конверт, затем кладет обратно в нагрудный карман и похлопывает по нему.

– Что ты имеешь в виду? С чего ты взял, что я смогу найти сокровище?

– Аргос считал, что твоя мать передала тебе свое безумие и показала путь через лабиринт. Значит, где-то здесь… – он касается моего лба дулом пистолета, – находится карта с указанием, где спрятано золото. Даю тебе десять минут на размышление. Подумай как следует, а не то пристрелю.

– Вздор какой-то. Моя мать никогда не рассказывала об этом месте. А даже если бы и рассказывала – когда она умерла, мне было всего девять лет. Ты думаешь, она нарисовала мне карту и я ее запомнила?

– А по-моему, ты помнишь все о своей матери. Не забывай, я читал твою книгу «Дочь профессора». Ее следовало бы назвать «Дочь сумасшедшей».

Я делаю шаг вперед с намерением врезать Сиднею по самодовольной роже, но он направляет на меня пистолет.

– Полегче, Майя, не будь такой обидчивой. Это же мое любимое место в книге. «Я вникала в мамины бредовые высказывания, как в дорожную карту ее измученного сознания, способную вывести нас обеих к свету». Вот! Это все, что мне от тебя сейчас нужно.

Мало приятного – слышать, как тебя цитирует размахивающий пистолетом критик. Но все же эта фраза зажигает в моей памяти какой-то огонек, возвращая в те ночи, когда мама приходила в мою комнату и, лежа рядом в постели, рассказывала о созвездиях…

– Выключи фонарик, – говорю я.

– Хочешь наброситься на меня в темноте? – настораживается Сидней.

– Выключи, если хочешь, чтобы я нашла сокровище.

Несколько секунд он недоверчиво смотрит на меня, но я стою на своем, и он с наигранным вздохом выключает фонарик. Мы погружаемся в темноту. А не наброситься ли на него в самом деле, думаю я, но, почувствовав холодное дуло пистолета у своего виска, отказываюсь от этой идеи. Вместо этого я поднимаю глаза вверх и жду…

Так я делала, когда мама выключала лампу возле моей кровати. Я всегда боялась этого момента, потому что он означал, что мама скоро уйдет и я останусь одна в темноте. «Если боишься темноты, – говорила она, – просто подожди. Даже в самые мрачные времена всегда где-нибудь есть проблеск света».

А потом, словно по волшебству, повинуясь ее заклинанию, на потолке спальни загорались нарисованные звезды.

Вот и теперь. Высоко над нашими головами на сводчатом потолке появляются светлые точки. Сидней рядом со мной ахает.

– Откуда ты это знала?

– Заткнись, – бросаю я коротко. Мне мешает его голос. Сейчас я слушаю мамин.

«Видишь созвездие Ориона? Можешь всегда начинать с пояса Ориона, потому что это созвездие проще всего разглядеть на небе».

Три звезды пояса Ориона проступают из темноты, словно вызванные маминым голосом. Звезды нарисованы на сводчатом потолке люминесцентной краской.

«Вот он, – шепчет мне на ухо мама, – целится из лука в Тельца, а прямо за Тельцом – Овен и созвездие Лебедя. Это Зевс, явившийся в облике лебедя похитить Леду, а вот Дельфин несет Амфитриту к Посейдону, он скользит по течению Млечного пути, проплывает на нем мимо Жертвенника и кентавра Хирона, который держит убитого зверя, чтобы принести его в жертву. Над ним стоит Дева – девушка, которую некоторые считают похищенной Персефоной, а дальше – Большая Медведица; она убегает, пытаясь укрыться в темноте от Ориона».

Мамин голос проводит меня по всему куполообразному потолку, который расписан звездами, как потолок в моей детской спальне. Видимо, она позаимствовала эту идею здесь, но зачем ей понадобилось воссоздавать то место, где, по мнению Аргоса, она сошла с ума? Вкладывала ли она в это какой-то смысл? Я пытаюсь это понять, глядя на три яркие звезды пояса Ориона – созвездия, которое легче всего найти на ночном небе.

«Это для того, чтобы жертва могла его увидеть».

При воспоминании об этих словах меня пробирает холод: они такие странные, что моя память все эти годы отгораживалась от них. Но сейчас мне кажется, что мама стоит рядом в темноте и нашептывает мне свои старые истории, а ее дыхание отдает едким дымом сгоревшей спички.

«Вот это – Плеяды, убегающие от Ориона. Он преследовал их так неустанно, что им пришлось превратиться в звезды, но он продолжает преследовать их на ночном небе. Как бы они ни бежали, они всегда движутся по кругу. Так же, как унесенная быком Европа, похищенная дельфином Амфитрита и Гелла, плывшая через Геллеспонт верхом на баране».

Все это – женщины, которых преследовали и похищали боги.

Боги насиловали их.

Вот Зевс в облике лебедя, пришедший, чтобы растлить Леду. Вот Каллисто, которая превратилась в медведицу после того, как ее изнасиловал Зевс. Небо переполнено хищниками, их жертвами и существами, которые похищали их по воле богов. Вот что видела моя мать, когда поднимала глаза к небу. Она нарисовала это на потолке моей спальни, как будто хотела предостеречь меня. А я все равно оказалась здесь.

В поисках сюжета, который не повествовал бы о домогательствах и обмане, я обвожу взглядом звезды на потолке, пока мне не начинает казаться, что зал кружится у меня перед глазами. Наконец взгляд останавливается на четырех звездах Жертвенника. Они нарисованы над аркой прямо напротив той, через которую мы пришли. «Это место, где Пелей и Фетида поженились, – слышу я голос матери; он доносится вместе с сернистым дыханием, кажется, прямо оттуда, из зияющего черного прохода. – Здесь-то все и началось».

Став постарше и десятки раз прослушав лекцию отца о Свадебной вазе, я решила, что мама имела в виду причину Троянской войны: здесь Эрида подбросила яблоко на пиршество, что привело к ссоре между богинями, потом Афродита отдала Елену Парису, так что грекам пришлось плыть в Трою, чтобы вернуть ее, а Агамемнону пришлось пожертвовать собственной дочерью, чтобы вымолить попутного ветра кораблям, за что по возвращении домой его убила Клитемнестра, а ее сыну Оресту пришлось, в свою очередь, убить ее – и так далее, и тому подобное, нескончаемая цепь трагедий, как в какой-нибудь ужасной космической машине Руба Голдберга[16]. Пыталась ли моя мать осмыслить, что произошло с ней в лабиринте и свело ее с ума? Мне нужно дойти до причины ее безумия. Я приближаюсь к арке под созвездием Жертвенника. Запах серы определенно доносится оттуда. Может быть, там есть какие-то щели, как отверстия под алтарем в Дельфах, где, по преданию, оракул сидел над расселиной, из которой сочились дурманящие испарения?

Не это ли свело мою мать с ума: она надышалась древних психоделиков?

«Здесь-то все и началось», – слышу я мамин голос.

Если я пойду на ее зов, не лишусь ли и я рассудка?

– Разве это здесь? – шипит рядом Сидней. Я успела забыть о его существовании. – Сомневаюсь. Я как-то раз пошел этой дорогой, ну так и ходил кругами.

В его голосе слышится раздражение, которого я раньше не слышала. Что-то в этом туннеле его страшит. Хорошо. Посмотрим же, кто первым сдастся.

– Нам сюда, – говорю я с полной уверенностью. – Пошли.