Гертруду разбудило журчание фонтана. Она раздвинула шторы, через которые пробивался солнечный свет, и полной грудью вдохнула густой и сладкий аромат цветов жасмина и смоковниц, наслаждаясь разгорающейся жарой, красотой фисташковых деревьев в цвету и розовых клумб, украшавших эспланаду перед британским посольством в Тегеране. Пели соловьи, заснеженная вершина Демавенда, словно лист фольги, отражала свет солнца. Какое великолепие, какая красота! Сердце Гертруды наполняло восхищение – Персия, о которой она мечтала, превзошла все ожидания.
Гертруда предвкушала этот восторг уже в Париже, когда садилась в Восточный экспресс. Супруг тетушки Мэри, его превосходительство сэр Фрэнк, полгода назад был назначен послом Ее Величества в Персии. В то же самое время тетушка пригласила Гертруду как-нибудь их навестить. Двадцатитрехлетняя Гертруда тут же начала учить персидский язык, прочитала описания путешествий Страбона[7], Жана Шардена[8] и антологию персидской поэзии. Она вычеркивала в календаре дни, оставшиеся до ее первого путешествия на Восток, и в поезде под перестук колес по равнинам Центральной Европы то и дело умоляла кузину Флоренс проверять ее знание персидских слов и оборотов речи, вместо того чтобы дать той спокойно насладиться вкусом пулярки в сливках, которую лакеи подавали в вагоне-ресторане, приподнимая над тарелками серебряные крышки-клош. Только торт «шарлотт», украшенный цукатами, ненадолго отвлекал Гертруду и давал Флоренс немного отдыха.
Девушки подружились с бельгийским детективом. Он следил за прусским коммерсантом с длинными светлыми усами, который смотрел на часы каждый раз, когда поезд останавливался. В Белграде брюссельцу надо было сойти с поезда, и он с неохотой попрощался с англичанками. Обе девушки были весьма наблюдательны, особенно рыженькая – ни одна мелочь не ускользала от ее взгляда. По мере того как поезд продвигался вглубь Балканского полуострова, в вагоны садилось все больше пузатых пашей в сопровождении укутанных в покрывала дам. Гертруда и Флоренс смотрели в окна на купола минаретов, бычьи повозки, караван-сараи, окруженные рощами тутовых деревьев, и ухабистые дороги, что тянулись вдоль железнодорожных путей. Люди становились все беднее, а их одежды все пестрее и диковиннее. По одним дорогам ходили сараевские раввины, православные священники с четками, армянские коробейники, цыгане и веселые пастухи в меховых шапках. Военные в кителях цвета подрумяненного хлеба стояли на каменных мостах и вдоль платформ. Вокруг вокзалов пахло жареным мясом, раздавались крики торговцев и скрип их полных снеди повозок. Гертруда оперлась локтями о подоконник в своем купе и жадно всматривалась в пейзажи и людей. За окном был Восток.
Кузины провели две ночи в Pera Palace Hotel в Константинополе, затем добрались до Тифлиса, а после – до Баку, где их ждал русский пароход. Первой же ночью, пока Флоренс осваивалась в каюте, Гертруда поднялась на палубу. Нос корабля разрезал темные воды Каспия, а с неба лился яркий, как от театрального софита, свет луны. Соленый морской ветер трепал одежду Гертруды и чуть не сорвал с нее шляпку. Она зажгла сигарету. Молодым женщинам не подобало курить на людях, но палуба была совершенно пуста.
Гертруду охватила эйфория, как после пары бокалов шампанского. Она думала о том, что ей сказал отец во время одной из прогулок по пляжу на севере Англии: «Бывают моменты, когда чувствуешь, что жизнь вот-вот пойдет по новому пути. Никто не знает, почему и когда так происходит – это просто чувствуешь, и все. Словно туман рассеивается, и ясно видишь нужную тебе дорогу. Это поворотные моменты, Гертруда, они очень редки, их нельзя упускать».
Тогда ей было двенадцать лет. С тех пор Гертруда с нетерпением ждала этого момента, не понимая толком, каким будет подобное прозрение. Этой ночью она смотрела с палубы корабля на море и небо, по которым были рассыпаны мириады звезд, и долгожданное озарение наконец пришло. Брызги, шум мотора, белый пенный шлейф, что тянулся за кораблем. Движение, свобода, приключения, жизнь. Ее жизнь. Гертруда объедет весь мир, она будет путешествовать. Пульс участился, с головы до пят пробежала дрожь, и, наконец, по телу словно прокатился сильнейший электрический разряд. Она победно воздела руки к небу.
Какой-то мужчина с длинными бакенбардами поднялся на палубу и, жадно отхлебывая из серебристой фляги, наблюдал за Гертрудой. Одинокая экзальтированная женщина, курящая при свете луны… Незнакомец подошел к Гертруде и на французском предложил отхлебнуть из его фляги. Она развернулась и со всех ног умчалась в свою каюту.
Радостные дни словно сливались в одно долгое беззаботное воскресенье. Проснувшись ранним утром, Гертруда залпом выпивала кружку взбитого молока и сбегала по винтовой лестнице вниз, где ее уже ждал дядя и другие сотрудники посольства, и отправлялась с ними на конную прогулку по уже залитым солнцем равнинам или по тропам на склонах горного хребта Эльбурс к северо-востоку от Тегерана. По возвращении она забиралась в теплую ванну, добавив в нее розовой воды. Иногда, пока вода еще струилась по ее телу, Гертруда стояла перед зеркалом в ванной и недовольно оглядывала свои рыжие волосы, белоснежные плечи и пухловатые губы, которые несправедливо считала простоватыми. Что уж говорить о полноватых руках, мальчишеской груди и крепких бедрах – ну куда это годится?.. После ванны Гертруда шла в сад – завтракать с кузиной Флоренс и тетушкой Мэри бриошами с джемом. К десяти часам приходил преподаватель персидского языка – пожилой бородач, «отличный, хотя его французский и оставляет желать лучшего». После завтрака Гертруда устраивалась в гамаке со словарем и, смакуя шоколад, разбирала стихи Хафиза[9]. Приближался пятый час: Гертруда поднималась в свою комнату, чтобы облачиться в чайное платье для традиционного five o’clock с членами дипмиссии. Собравшиеся лакомились закусками, играли на газоне в крикет и пикет или, когда было слишком жарко, коротали вечера за игрой в бридж на веранде. Словом, привыкшие к праздности люди как могли убивали время.
Вечером развлечения продолжались. Мужчины во фраках сопровождали дам в нарядных платьях с турнюрами, изготовленными лучшими парижскими модными домами. Гертруда, ее кузина и тетушка садились в коляску и отправлялись, к примеру, на прием, устроенный русским директором Имперского банка Персии[10], потом на ужин при свечах у благородного шаха из династии Каджаров, во дворце, украшенном цветочными орнаментами и драгоценными камнями. В узком платье фисташкового цвета с высоким воротником и расшитым жемчугом лифом Гертруда порхала по залам в компании своих кузины и тетушки. Они вальсировали под огромными люстрами и останавливались то у одного стола, то у другого. Гертруда с удивительной легкостью переходила с английского языка на французский, с французского на немецкий, а с немецкого на персидский. Втроем они восхищались персиянками в украшениях, мехах и ярких нарядах. «Они прекрасны, как Мадонны Рафаэля», – написала Гертруда отцу. В письмах она делилась с родителями восхищением:
Персия – это рай, мой Эдемский сад. How lovely it is all…[11] Как огромен мир, как он велик и прекрасен.
Среди дипломатов, составляющих компанию Флоренс и Гертруде, был секретарь посольства Генри Кадоган. Расторопный и пунктуальный, этот тридцатитрехлетний холостяк всегда находился там, где мог пригодиться этим двум дамам. Кадоган был предельно внимателен ко всем пожеланиям мисс Белл, которая, как и он, интересовалась культурой Персии. К моменту знакомства с ней Кадоган успел провести в Тегеране два года, так что уже хорошо знал этот город и страну. Он прочел множество книг и успел попутешествовать, а его мелодичный персидский весьма впечатлил Гертруду. Кадоган помог ей найти преподавателя фарси и с удовольствием показывал кузинам красоты столицы.
В компании этого худощавого разговорчивого человека девушки бродили по базару, останавливались у лавок, чтобы вдохнуть аромат шафрана и кардамона, которые он им протягивал на ладони, и наслаждались вкусом самаркандских персиков, таявших во рту. Кадоган обучал их искусству торговаться с продавцами специй и художниками-миниатюристами. Гертруда была на седьмом небе. «С мистером Кадоганом все вокруг предстает таким интересным! Он мне очень нравится», – написала она родителям.
Несколько дней спустя мисс Белл и Кадоган впервые гуляли вдвоем рядом с дворцом роз, знаменитым Голестаном. Флоренс почувствовала слабость из-за жары и решила вернуться. Гертруде, которая настояла, чтобы он называл ее по имени, Кадоган показал пушку, стоявшую в центре площади:
– Почти столетие назад один тщеславный и своенравный шах…
– Вы допустили плеоназм, господин Кадоган, ведь речь идет об абсолютном монархе! – заметила с улыбкой Гертруда.
– Так вот, этот шах носил красные одеяния и рубиновую корону, и как-то он захотел, чтобы у Персии на вооружении были новейшие пушки, чтобы русские испугались и передумали нападать на его земли. Шах доверил изготовление первого образца кузнецу из Исфахана и пригласил представителей могучих держав посмотреть на испытание этого оружия перед его дворцом. Раздавалась барабанная дробь, звучали трубы, последовала долгая вступительная речь. Орудие было заряжено, и величественным жестом шах поджег фитиль. И вот, Гертруда, вы никогда не догадаетесь, что произошло потом. Внутренности пушки принялись бурчать, как будто у нее были газы, и вся площадь заходила ходуном, словно началось землетрясение. Вместо того чтобы улететь в пустыню, снаряд взорвался в дуле пушки! Его Величество и знатные гости зашлись кашлем, их парадную форму покрыл слой жирной сажи, а облако дыма вокруг было таким темным, что ошеломленный монарх решил, будто на землю обрушилось небо. С тех самых пор эта пушка стоит здесь.
Гертруда от души рассмеялась и предложила господину Кадогану выпить на базаре чая. Он с радостью согласился: ему был знаком один торговец, что заваривает чай по-русски и подает его со сладостями.
Дяде Гертруды, сэру Фрэнку, было поручено усилить влияние Великобритании в этом опереточном царстве: Персия открывала в Индию путь куда более доступный, чем дорога через вершины Гиндукуша или Афганистан. А это было немаловажно, ведь Индия представляла собой центр огромной торговой зоны, протянувшейся от Китая до Восточной Африки. Из бомбейского порта Лондон простирал свое влияние на южные моря и планировал новые завоевания; кули требовались для работы на золотых приисках Южной Африки и плантациях Восточной Африки, странах Карибского бассейна и на Фиджи. Индия была необходима империи, поэтому Лондон защищал индийские тылы, выторговывая баснословные уступки, и следил за тем, чтобы ограничить экспансию России на север Персии и в Центральную Азию. Большая игра[12] была в самом разгаре.
От сэра Фрэнка не укрылось, как Гертруда увлеклась этой игрой. Выпускница Оксфорда взахлеб читала рубрику «Новости империи» в Times и, приходя к нему в кабинет, задавала дельные вопросы. Гертруду не сбивали с толку роскошь при дворе шаха и пышные приемы в саду. Она понимала, что настоящие интриги плетутся за кулисами: Персия – «фигура на шахматной доске, на которой разыгрывается одна из партий за мировое господство». За неимением пути в Европу русские в начале века устремились в Азию. Они откусывали новые территории с пугающей скоростью, а после завоевания Кавказа и степей Туркестана они оказались всего в нескольких днях ходьбы до границ Индии. Опасаясь их наступления, британо-индийские войска дважды вторгались в Афганистан. «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами», – написал Достоевский в «Дневнике писателя». Британцы были убеждены: русские хотят завладеть всем континентом. И теперь они заглядывались на Персию, которую с радостью сделали бы своим протекторатом. «На северо-востоке они вербуют шпионов, которые докладывают им о наших позициях в Афганистане», – объяснил Гертруде сэр Фрэнк. По ее просьбе он развернул карту и показал ей город Мешхед, поставив условие: Гертруда забудет об их разговоре, как только покинет его кабинет. Русские накачивают этот регион оружием, а их агенты стравливают местных друг с другом. Сэр Фрэнк предупредил Гертруду: многие из русских инженеров, топографов и торговцев, которых она видит в Тегеране, работают на царскую разведку. Гертруда очень заинтересовалась, ей не терпелось узнать об этом как можно больше. Дядя согласился иногда брать ее с собой на встречи с персидской знатью и иностранными агентами.
Однажды вечером сэр Фрэнк добавил постскриптум к телеграмме, которую он подавал в Форин-офис: «Прошу вас обратить внимание, что моя племянница, мисс Гертруда Белл, могла бы отлично послужить короне. Я наблюдал за ее действиями в самых разных ситуациях. Внимательная к деталям, она владеет многими языками и умеет побуждать к разговору самых разных людей. К тому же веселая молодая женщина из высшего общества не возбуждает у собеседников никаких подозрений. Когда этого требуют обстоятельства, она умеет держать язык за зубами. Не теряйте ее из виду».