– Не вижу ничего о драке, – сказала Бетти. Она, зевая, листала воскресные газеты, большую стопу которых еженедельно доставляли на Ганновер-террас. Бетти высматривала в колонках сплетен все, что могло касаться стычки в «Аметисте» в субботу вечером.

Воскресенья в доме Кокеров были неторопливы – день, когда все слезали с бешено кружащейся карусели, ведь даже ночным клубам нужно отдыхать.

– Не понимаю почему, – ворчала Нелли. – Если Британский музей может быть открыт по воскресеньям, почему нам нельзя?

– Мама, это все-таки разные вещи, – сказала Ширли.

– Нет, если уж открыто, так открыто, – сказала Нелли, – а закрыто, так закрыто.

Замечание, которое вообще не имело смысла.

– Не могу поверить, что это не попало в новости, – сказала Бетти.

Она отложила газеты в сторону и начала выскабливать ложечкой одинокое яйцо. Его пришлось варить самой, так как кухарка настаивала на выходных по воскресеньям. Кокеры редко утруждали себя тонкостями воскресного обеда, в отличие от других семей («ле ростбиф», как пренебрежительно называла это Нелли). Ростбиф был для пригородов, для парочек из Пиннера, а не для Кокеров. Кто хочет ростбифа, говорила Нелли, может пойти в ресторан. Конечно, посещение церкви в программу воскресенья тоже не входило. Кокеры все были язычники, хотя Нелли твердо намеревалась исповедоваться перед кончиной – в надежде, что это снимет с нее многочисленные грехи.

– Я думала, Вивиан Куинн был вчера вечером в «Аметисте», – сказала Ширли. – Неужели в его колонке совсем ничего нет?

– Нет, все о новой «Гаргулье», слава богу.

– Кто там был?

– Ноэль Кауард, Вирджиния Вулф, Гиннессы, Ротшильды – в общем, все. Наверняка новизна скоро приестся. Так всегда бывает. Столовая, кажется, по мотивам Альгамбры. Мама рассердится, она давно хотела сделать что-нибудь в арабском духе.

– Ароматы Аравии, – сказала Ширли.

– Не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки?[76]

– Как ты думаешь, у мамы на руках есть кровь? – задумчиво произнесла Ширли. Таким тоном она могла бы сказать: «Как ты думаешь, мама когда-нибудь была в Бродстэрсе?»

– В смысле, убийство?

– Убийство? – эхом отозвалась Китти с насеста у окна, где не спускала глаз с мужчины в саду. Он вернулся. Она прониклась чувством собственницы. Подумывала о том, чтобы спуститься и спросить, чего ему надо. Может, ее? Вероятнее всего, ему нужна Ширли, ее вечно осаждают поклонники.

– Не удивлюсь, если так, – сказала Бетти.

– Убийство? – повторила Китти.

– Когда речь о ней, я ничему не удивлюсь.

– Убийство? – снова сказала Китти и могла бы повторять это слово до бесконечности, но Бетти бросила в нее яичную ложку и попала точно в лоб.

Нелли и Эдит не было видно, но Рамзи наверху колотил по клавишам «ремингтона».

– Осваивает машинопись, – сказала Ширли.

– Хитро, – сказала Бетти. Она переключилась на яблоко, очищая его маленьким серебряным перочинным ножом. Она ела много фруктов, особенно если могла при этом использовать ножичек. Виноград ее не привлекал.

– Мы узнали еще что-нибудь об этой женщине? – спросила Ширли. – Той, что появилась из ниоткуда и спасла человека Фраццини? Она, вероятно, медсестра. Странно, что Нивен ее знает – он сказал «мисс Келлинг» и как-то странно себя повел. Она была вся в крови. Мне вспомнилась Медея.

– Правда?

– Ну или кто угодно из греков. Они всегда под конец по уши в крови.

Бетти не думала о греках, она думала о трагичной кончине прекрасного голубого платья. Из «Либерти». Она его узнала. Чуть не купила такое сама.

– Но спасла ли она его?

– Кажется, он был жив, когда его увозили.

– Ее зовут Гвендолен, – сказала Китти.

– Боже милостивый, – сказала Бетти, – у Китти новый идол.

– Откуда ты знаешь, что ее зовут Гвендолен? – удивилась Ширли.

– Спросила. – Китти пожала плечами.

Она обрела не идола, а героиню. Ведь, в конце концов, ей, возможно, снова понадобится спасение от похитителя. Возможно, от мужчины снаружи в «туфлях соответчика». Теперь он ей наскучил, и она оставила наблюдательный пост, чтобы намазать маслом еще порцию тостов.

– Как ты думаешь, – спросила Ширли у Бетти, – это была та женщина, которую ты видела в машине Нивена на светофоре, та, которую он катал?

– Она не такой типаж. Не из тех, кого катают, скорей из тех, кто возит каталку.

– Хитро.

Бетти беспокоилась не за раненого, а за ножик: она боялась, что его используют, чтобы выковырять пулю, и была рада, когда вместо этого им разрезали скатерть на бинты, а пуля осталась в груди раненого.

Длинная спираль яблочной кожуры змеилась в воздухе, не обрываясь. Бетти бросила ее через плечо, и они с Ширли вгляделись в нее, лежащую на ковре, словно древние гаруспики[77], что пытались извлечь смысл из потрохов.

– Думаю, это «С», – сказала Ширли.

– Может быть, «П», – сказала Бетти. – Знаю ли я кого-нибудь на «П»? Пол – тот американец, нефтяной магнат.

– Или «Л». Леонард, наследник Бригхаусов.

Открылась и закрылась входная дверь. Нивен.

– Что вы за ерундой занимаетесь? – спросил он, опускаясь на колени, чтобы приветственно потрепать уши Сторожу. Пес млел.

– Хотим вычислить суженого Бетти. Узнать, на какую букву начинается его имя, – сказала Ширли.

– Какие рациональные создания, – сказал Нивен. Он скормил яблочную кожуру Сторожу, прежде чем личность потенциального жениха удалось окончательно установить.

– Где ты был? – спросила Ширли.

– И куда ты идешь? – потребовала ответа Бетти, но Нивен щелкнул пальцами, выходя из комнаты и зовя Сторожа за собой. Оба вопроса он проигнорировал.

– Может, сварить яйцо и отнести Эдит? Или тосты поджарить? Это на нее не похоже – так долго киснуть.

В доме был замысловатый электрический тостер. В кухне на Ганновер-террас имелись все новейшие приспособления, большинство из которых, по-видимому, твердо намеревалось убить Нелли. Ее доверие к электричеству не шло дальше лампочек.

Бетти встала из-за стола и героически вызвалась:

– Я сделаю.

– Ты так добра, – сказала Ширли.

– Я такая.

* * *

Да, я заботливая сестра, подумала Бетти с тарелкой в руке, стуча в дверь больной. И продолжая стучать. Она осторожно открыла дверь – Эдит могла кусаться, если ее загнать в угол, – но сейчас та превратилась в жалкий ворох постельного белья.

– Уходи, – простонала она, когда Бетти подала приношение. – Засунь себе свои тосты сама знаешь куда.

– Она больна, – отрапортовала Бетти, вернувшись к Ширли. – А я-то столько сил положила на эти тосты.