В теории пенитенциарной системы существует опасный миф, который стоил карьеры сотням надзирателей и жизней тысячам невинных людей. Это миф о том, что надежность тюрьмы измеряется толщиной ее стен и тяжестью стальных решеток. В реальности же главная уязвимость любого места лишения свободы — это человеческий фактор. Тюрьма надежна ровно настолько, насколько бдительна ее охрана. А бдительность имеет свойство атрофироваться под воздействием рутины.
После унизительного, катастрофического провала в Аспене, когда Тед Банди выпрыгнул из окна библиотеки и шесть дней блуждал в Скалистых горах, правоохранительная система штата Колорадо поклялась больше не допускать ошибок. Беглеца перевели в тюрьму округа Гарфилд в городе Гленвуд-Спрингс. Это было более современное, лучше укрепленное здание. Здесь не было открывающихся нараспашку окон в комнатах для занятий. Местные шерифы были уверены, что учли все уроки.
Они посадили Банди в одиночную камеру, изолировав его от других заключенных. Они ограничили его передвижения. Руководство тюрьмы полагало, что июньский инцидент, закончившийся обморожением, голодом и жалким арестом в угнанной машине, сломал волю «гениального юриста». Охранники видели перед собой похудевшего, тихого человека, который больше не требовал к себе особого отношения, читал книги и вел себя безупречно.
Но они забыли базовое правило криминальной психологии: психопат никогда не сдается. Он адаптируется.
Банди извлек из своего первого побега холодный, математически точный урок. В Аспене он действовал импульсивно, полагаясь на удачу и недооценив враждебность дикой природы. Теперь он понимал, что идеальный побег требует времени, идеальной логистики и абсолютного, параноидального контроля над каждым этапом. А главное — он понял, что его настоящим противником является не сталь решеток, а психология людей, которые его охраняют. Осенью 1977 года, пока система самоуспокаивалась, Банди начал подготовку к своему самому дерзкому и разрушительному маневру.
Камера Банди в тюрьме Гленвуд-Спрингс представляла собой стандартный бетонный бокс. В ней была железная койка, раковина, унитаз и тяжелая дверь с небольшим смотровым окошком. На первый взгляд, это был абсолютно герметичный куб.
Но Банди, часами лежа на своей койке, не смотрел на стены. Он смотрел вверх.
В потолке его камеры находился квадратный вырез, в который был вмонтирован стандартный металлический плафон освещения. Конструкция была укреплена тонкой стальной рамкой, приваренной к арматуре. По ту сторону потолка, как удалось вычислить Банди благодаря звукам и изучению планов эвакуации, когда его водили по коридорам, находилось узкое техническое пространство — вентиляционная шахта и система перекрытий, проходящая над всем блоком камер. Более того, это пространство вело к квартире главного тюремщика, которая располагалась прямо в здании тюрьмы.
Архитекторы, проектировавшие здание, не считали это отверстие зоной риска по одной простой физиологической причине. Размер выреза составлял ровно один квадратный фут — примерно 30 на 30 сантиметров.
Здоровый взрослый мужчина, рост которого превышает 180 сантиметров, а вес составляет около 75 килограммов, физически не способен пролезть в отверстие размером с коробку для пиццы. Его плечи, грудная клетка и таз не пройдут сквозь такой узкий проем. Для надзирателей этот плафон был просто источником света. Для Банди он стал дверью на свободу.
Осознание того, что путь открыт, но тело слишком велико, сломило бы обычного человека. Но патологическая жажда контроля, присущая Банди, заставила его бросить вызов собственной физиологии. Если отверстие нельзя расширить настолько, чтобы в него прошел человек, значит, нужно уменьшить человека до размеров отверстия.
Так началась одна из самых экстремальных и леденящих душу трансформаций в истории пенитенциарной системы США. Банди сел на диету, конечной целью которой было не здоровье, а анатомическое истощение.
Процесс целенаправленного, методичного голодания требует колоссальной силы воли. Человеческий организм сопротивляется потере веса, посылая в мозг мучительные сигналы о помощи. Инстинкт самосохранения заставляет людей срываться. Но у социопата фокус смещен. Для Банди голод был не страданием, а инструментом. Каждое урчание в желудке, каждая вспышка слабости воспринимались им как шаги к триумфу над системой.
Осенью 1977 года Банди резко изменил свои пищевые привычки. Он отказался от углеводов. Когда охранники приносили ему подносы с тюремной едой — макаронами, хлебом, картофелем, — он съедал лишь крошечную часть или незаметно спускал еду в унитаз. Иногда он отдавал свои порции уборщикам из числа других заключенных в обмен на мелкие услуги или просто так, поддерживая репутацию «хорошего парня».
Его вес начал стремительно падать.
Физиологические изменения вскоре стали заметны невооруженным глазом. Его щеки ввалились, скулы заострились, превратив привлекательное лицо в изможденную маску. Глаза запали в глазницы, кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок. Ребра начали отчетливо проступать сквозь тонкую тюремную робу. За несколько месяцев этой параноидальной диеты Банди потерял около 15 килограммов.
Для охранников тюрьмы Гленвуд-Спрингс эти метаморфозы происходили на виду, но они сделали в корне неверные выводы. Они пали жертвой еще одного когнитивного искажения. Видя перед собой тающего на глазах заключенного, они расценили это как проявление глубокой клинической депрессии.
«Он сломался», — думали надзиратели. Их логика казалась железной: Банди грозит смертная казнь в Колорадо. Его апелляции не приносят результата. От него отворачиваются знакомые. Естественно, что человек в таком положении теряет аппетит и впадает в апатию. Полицейские даже начали испытывать к нему некое подобие снисходительной жалости. Больной, истощенный человек, который едва передвигает ноги на прогулке, не может представлять угрозы.
Они не понимали, что смотрят не на жертву депрессии, а на хищника, который методично сбрасывает мышечную массу, чтобы проскользнуть сквозь стальную сеть. Банди стал легче, его плечевой пояс уменьшился в объеме. Теперь ему оставалось лишь убрать единственную преграду — металлическую рамку плафона.
Чтобы демонтировать стальную решетку и рамку, удерживающую плафон освещения, голых рук и истощенного тела было недостаточно. Банди нужен был инструмент. И здесь пенитенциарная система дала свою вторую, не менее фатальную трещину — провал в контроле над контактами с внешним миром.
Несмотря на тяжесть обвинений, Банди имел право на свидания. К нему продолжали приезжать люди из его «группы поддержки» — те самые друзья и поклонницы, которые отказывались верить в его виновность, пораженные эффектом ореола. Среди них была Кэрол Энн Бун, женщина, которая позже станет его женой.
Досмотр посетителей в тюрьме округа Гарфилд в 1977 году был далек от современных стандартов безопасности. Пользуясь своим обаянием и статусом «своего парня» среди охранников, Банди добился ослабления контроля во время свиданий. В результате этого преступного недосмотра в его камеру контрабандой попало полотно от ножовки по металлу. Это был небольшой, тонкий кусок стали с острыми зубьями длиной около пятнадцати сантиметров, который легко можно было спрятать в корешке книги, в складках одежды или в подошве обуви.
Получив инструмент, Банди приступил к работе. Этот процесс требовал невероятной, звериной осторожности.
Он мог пилить только тогда, когда в тюремном блоке стоял шум. Его расписание диктовалось графиком работы душевых, временем приема пищи и пересменками охраны. Как только в коридоре начинали греметь тележки с едой или заключенные в соседних камерах включали радио, Банди забирался на свою железную койку, дотягивался до потолка и начинал методично, миллиметр за миллиметром, перепиливать стальные крепления рамки плафона.
Работа шла мучительно медленно. Руки затекали от напряжения, металлическая стружка сыпалась в глаза. Полотно ножовки нагревалось и тупилось. Если бы охранник в этот момент заглянул в смотровое окно двери, план рухнул бы в ту же секунду. Но Банди выработал параноидальный слух. Он улавливал шаги патрульного задолго до того, как тот приближался к его камере, мгновенно спрыгивал с кровати, прятал ножовку под матрас и принимал невозмутимую позу.
Но перепилить металл — это только половина задачи. Распилы оставляют блестящие, свежие следы на краске, которые бросаются в глаза во время ежедневных инспекций. Чтобы скрыть свои действия, Банди применил старую, но эффективную тюремную уловку.
Из обмылков, зубной пасты и серой пыли, собранной с пола камеры, он скатал густую, липкую пасту. Цвет этой субстанции идеально совпадал с цветом старой, облупившейся краски на потолке. После каждого сеанса распиловки он аккуратно замазывал свежие пропилы этой замазкой. Для надзирателя, бросающего беглый взгляд на потолок снизу вверх, плафон выглядел абсолютно нетронутым.
Эта игра в кошки-мышки длилась неделями. Банди жил в состоянии перманентного адреналинового напряжения. Днем он изображал угасающего, депрессивного узника. Ночью он превращался в расчетливого инженера собственного освобождения.
К середине декабря 1977 года работа была завершена. Стальная рамка больше не крепилась к потолку. Она держалась лишь на слое засохшего мыла и честном слове. Теперь квадратное отверстие размером 30 на 30 сантиметров было открыто.
Анализируя свой провал в горах Колорадо, Банди сделал главный вывод: свобода стоит денег. В Аспене у него не было ни цента, что лишило его возможности купить билет на автобус, снять комнату или приобрести нормальную еду. В этот раз он не собирался повторять ошибку. Он понимал, что оказавшись за пределами тюрьмы, ему понадобится наличка, чтобы мгновенно пересечь границы штата и затеряться на транспортных артериях страны.
Тюремная система снова проявила преступную халатность.
Посетители, ослепленные манипуляциями Банди, передавали ему не только ножовки. В течение осени они тайно проносили ему наличные деньги. Банди виртуозно играл на их сочувствии. Он жаловался на ужасные условия содержания, на то, что ему не хватает средств на оплату качественной юридической литературы и на почтовые марки для отправки ходатайств.
Доверчивые друзья и фанатки, уверенные, что помогают несправедливо обвиненному интеллектуалу бороться с коррумпированной системой, передавали ему купюры во время свиданий. Банди прятал эти деньги в тайниках своей камеры — под стельками ботинок, в корешках книг, в щелях кровати.
К концу декабря в его распоряжении скопилась сумма, превышающая пятьсот долларов наличными. В 1977 году это были серьезные деньги. Их было достаточно, чтобы купить подержанную одежду, оплатить такси до аэропорта или купить билет на междугородний автобус Greyhound в любой конец страны.
Он также собрал минимальный набор для выживания в первые часы после побега. У него была гражданская одежда (оставшаяся после судебных слушаний), несколько слоев теплого белья и подробная мысленная карта окрестностей Гленвуд-Спрингс.
Головоломка сошлась. Физическое тело было истощено до нужных пропорций. Решетка на потолке была пропилена. Деньги были собраны. Оставалось лишь выбрать идеальное время для прыжка.
Конец декабря в Соединенных Штатах — это время, когда вся страна погружается в атмосферу рождественских и новогодних праздников. Жизнь замедляется. Офисы закрываются, государственные учреждения переходят на сокращенный график работы, а люди мысленно уже находятся за праздничными столами.
Тюрьма округа Гарфилд не была исключением. Надвигались рождественские каникулы. Персонал был истощен предпраздничной суетой, многие брали отгулы, штатное расписание было урезано до минимума. Охранники на ночных дежурствах были расслаблены, их внимание рассеивалось. Они пили кофе в дежурных комнатах, слушали радио и обменивались подарками.
Банди, как идеальный хищник, чувствовал эту расслабленность в воздухе. Он понимал, что психологический барьер охраны снизился до критической отметки. Система перешла в спящий режим.
Он начал тестировать свой путь. По ночам, когда тюрьма затихала, он аккуратно выдавливал пропиленную решетку плафона, подтягивался на руках и просовывал голову и плечи в черную, пыльную пустоту над потолком. Он проверял, проходят ли его ключицы. Боль была адской — узкий бетонный край обдирал кожу, ребра скрежетали о металл. Но его расчет оказался верным: потерянные 15 килограммов сделали свое дело. Приложив максимальные усилия, он мог втиснуться в это техническое пространство.
Оказавшись наверху, он не сразу пошел к выходу. Он исследовал вентиляционную систему и перекрытия. Он обнаружил, что пространство над камерами ведет прямо в технические помещения, которые, в свою очередь, соединяются с квартирой главного надзирателя, проживавшего в здании тюрьмы. Эта квартира имела выход на улицу. Маршрут был абсолютно чистым.
Вернувшись в камеру до рассвета, Банди ставил решетку на место, замазывал швы мылом и ложился на койку, тяжело дыша. На его плечах и спине оставались свежие царапины, но охранники не замечали их под тюремной робой.
Наступила последняя неделя 1977 года. За окнами падал густой снег, укрывая дороги Колорадо белым покрывалом. Тед Банди сидел на своей железной кровати, методично пересчитывая спрятанные купюры. Его план, выверенный до секунды и до миллиметра, был готов к реализации.
Он смотрел на квадратный плафон в потолке. Система правосудия думала, что держит в камере сломленного, истощенного человека, готовящегося к суду за убийство. Они не понимали, что сами создали условия для рождения призрака, который уже стряхнул с себя их цепи. Оставалось дождаться кануна Нового года, когда бдительность упадет до абсолютного нуля, и нанести свой финальный, сокрушительный удар по гордости пенитенциарной системы Колорадо.