В арсенале человеческой психики существует мощнейший защитный механизм, который спасает наше сознание от распада при столкновении с невыносимой реальностью. Психологи называют это когнитивным диссонансом и последующим отрицанием. Когда факты категорически противоречат нашим глубинным убеждениям, мозг предпочитает отвергнуть факты, какими бы неопровержимыми они ни были, лишь бы сохранить привычную картину мира.
Осенью 1975 года, когда новости из Солт-Лейк-Сити разлетелись по телетайпам и газетным передовицам, этот механизм сработал в массовом масштабе.
Теодор Роберт Банди, студент второго курса юридического факультета, подающий надежды политический активист и бывший волонтер кризисного центра, сидел в камере предварительного заключения по обвинению в похищении человека при отягчающих обстоятельствах. Полиция Юты, объединив усилия с детективами из Вашингтона и Колорадо, начала открыто заявлять, что этот вежливый молодой человек — главный подозреваемый в серии жестоких исчезновений десятков женщин.
Для следователей, которые месяцами смотрели на изуродованные останки и слушали рыдания матерей, арест Банди стал моментом долгожданного триумфа. Пазл сошелся. Но для людей, которые знали Теда лично, которые пили с ним кофе, работали в одних офисах и делили с ним постель, эта новость стала психологической Хиросимой. Взрывная волна от его ареста разрушила не только его собственную жизнь, но и до основания выжгла чувство безопасности у всех, кто считал его своим другом.
Монстр, которого так долго искало общество, оказался не чудовищем из ночных кошмаров. Он оказался идеальным американским сыном. И принять это было почти невозможно.
Никто не принял на себя удар такой разрушительной силы, как Элизабет Кендалл (имя, под которым эта женщина навсегда вошла в историю расследования, хотя в реальной жизни и полицейских отчетах она фигурировала под другими фамилиями).
К осени 1975 года их отношения с Тедом длились уже шесть лет. Для Элизабет, разведенной женщины с маленькой дочерью, Тед был не просто бойфрендом. Он был центром ее вселенной, воплощением надежности и мужской заботы. В ее памяти хранились сотни фрагментов их счастливой, уютной жизни: как Тед готовил завтраки по выходным, как учил ее дочь кататься на велосипеде, как они вместе ездили на пикники к озерам и обсуждали будущее. Он обещал жениться на ней. Он был тем самым мужчиной, которого она так долго искала.
И все же, глубоко внутри ее сознания давно тикала бомба замедленного действия.
Любовь Элизабет была отравлена ядом подозрений. Именно она летом 1974 года, увидев фоторобот привлекательного парня по имени «Тед», похищавшего девушек на озере Саммамиш, позвонила в полицию Сиэтла. Именно она сопоставила его имя, его светло-коричневый «Фольксваген», его необъяснимые ночные отлучки и странные предметы, которые она находила в его комнате — гипс, костыли, хирургические перчатки, нож для колки льда. Она звонила детективам несколько раз, умоляя их проверить ее парня, и каждый раз, повесив трубку, проваливалась в пучину жгучего стыда и вины за то, что предала любимого человека.
Когда в сентябре 1975 года раздался звонок из тюрьмы Солт-Лейк-Сити, Элизабет сняла трубку трясущимися руками.
На другом конце провода звучал знакомый, обволакивающий, теплый баритон. Тот самый голос, который Кэрол ДаРонч опознала как голос своего палача. Но для Элизабет это был голос ее жениха.
— Лиз, привет. Это Тед, — он говорил абсолютно спокойно, с интонацией человека, который столкнулся с досадным недоразумением в прачечной, а не с обвинением в похищении. — Произошла чудовищная ошибка. Местные полицейские просто сошли с ума. Они остановили меня на дороге, нашли в багажнике мои инструменты и почему-то решили, что я преступник. Какая-то девушка опознала меня, но она просто в истерике и перепутала лица. Ты же знаешь меня, Лиз. Я бы никогда не сделал ничего подобного.
Он мастерски давил на самые уязвимые точки ее психики. Он не оправдывался — он возмущался некомпетентностью системы. И в этот момент расколотое сознание Элизабет Кендалл выбрало путь наименьшего сопротивления.
Признать, что полиция права, означало признать, что шесть лет она спала в одной постели с серийным убийцей-некрофилом. Это означало признать, что ее маленькая дочь находилась в абсолютной, никем не контролируемой власти психопата. Психика матери не могла выдержать такой нагрузки. Это было бы равносильно самоубийству.
И Элизабет выбрала отрицание.
— Я верю тебе, Тед, — прошептала она в трубку, глотая слезы. — Я знаю, что ты невиновен.
Это было классическое проявление стокгольмского синдрома, помноженное на тяжелейшую эмоциональную зависимость. Тед Банди не держал Элизабет в физических заложниках, но ее разум находился в его абсолютной власти. Он стал для нее единственным источником правды, переписав реальность так, как было выгодно ему. Даже зная о найденных уликах, даже имея собственные подозрения, она решила встать на его сторону, став живым щитом для его фальшивой репутации.
Если Элизабет находилась в плену эмоциональной зависимости, то реакция широкого круга друзей, коллег и преподавателей Банди объяснялась другим психологическим феноменом — так называемым «эффектом ореола». Это когнитивное искажение, при котором общее впечатление о человеке (его привлекательность, статус, манеры) заставляет нас приписывать ему исключительно положительные качества и игнорировать негативные факты.
Когда новости об аресте Банди достигли Сиэтла, политическая и академическая элита штата Вашингтон испытала коллективный шок.
Тед не был маргиналом. Он был «одним из них». Он работал в предвыборном штабе губернатора-республиканца Дэниела Эванса. Он ходил на приемы в костюме и галстуке, очаровывал жен партийных функционеров, писал блестящие аналитические отчеты. В Университете Юты он считался одним из самых перспективных студентов юридического факультета.
Для людей из этого круга серийные преступления ассоциировались с грязью, бедностью, низким IQ и маргинальным образом жизни. Мысль о том, что чисто выбритый, красноречивый республиканец, разбирающийся в тонкостях контрактного права, может ночью забивать женщин ломом в лесу, ломала все классовые стереотипы Америки семидесятых.
Реакция его окружения была мгновенной и категоричной: полиция Юты совершила колоссальную, непростительную ошибку.
— Это какой-то абсурд, — заявил один из его бывших коллег по партии журналистам. — Тед Банди? Вы шутите? Этот парень далеко пойдет в политике. Он эмпатичен, умен, всегда готов помочь. Полиция просто пытается повесить свои «висяки» на приезжего студента. Это классическая охота на ведьм.
Бывшая коллега Банди по кризисному центру, писательница Энн Рул (которая позже напишет книгу «Незнакомец рядом со мной»), в те дни также находилась в состоянии глубочайшего шока. Она, человек с полицейским прошлым, видевшая его фоторобот и знавшая его привычки, все еще не могла до конца совместить два этих образа в своей голове. Тот заботливый молодой человек, который провожал ее по темным улицам до машины, просто физически не мог быть кровожадным монстром из сводок новостей.
Друзья по юридическому факультету в Солт-Лейк-Сити были возмущены еще больше. Они, будущие адвокаты, смотрели на это дело через призму процессуальных норм. Они видели, что дело строится на косвенных уликах: пара наручников, маска из колготок, отсутствие сиденья. Для студентов-юристов это не было доказательством вины, это было доказательством полицейского произвола.
Сформировался неформальный фонд поддержки. Друзья, знакомые и родители Теда (которые категорически отказывались верить в виновность сына) начали собирать деньги. Их слепая вера в «идеальный фасад» стала лучшей защитой, которую психопат мог только пожелать. Общество само, добровольно, выстроило вокруг него стену из отрицания.
Следователи из Юты и Вашингтона с ужасом наблюдали за этой реакцией. Они понимали, что столкнулись с противником, который умело использует социальные стереотипы как оружие. Банди сделал так, что судить будут не его преступления, а его имидж. А имидж у него был безупречным.
В американской системе правосудия право на освобождение под залог до суда является фундаментальным. Поскольку Банди обвинялся в похищении Кэрол ДаРонч (а не в убийстве — для официальных обвинений в убийствах улик было еще недостаточно), судья назначил сумму залога в размере 15 000 долларов. Для обычного студента это были огромные деньги, но для человека с такой группой поддержки это не стало препятствием.
Родители Теда взяли ссуду под залог своего дома в Такоме. Знакомые добавили недостающую сумму.
Спустя несколько месяцев после своего ареста, осенью 1975 года, Теодор Роберт Банди вышел из дверей окружной тюрьмы Солт-Лейк-Сити. На нем был отлично скроенный костюм, в руках он держал кожаный дипломат. Он не прятал лицо от репортеров. Он не сутулился, как это делают обычные преступники. Он шел с гордо поднятой головой, излучая ауру оскорбленного достоинства.
Он улыбался на камеры. Он раздавал короткие, вежливые комментарии о том, что глубоко уважает правовую систему, но надеется на скорейшее разрешение этого «печального недоразумения».
Возвращение Банди на свободу стало мощнейшим психологическим ударом для следствия и для выжившей жертвы. Кэрол ДаРонч, которой полиция гарантировала безопасность, снова погрузилась в атмосферу первобытного ужаса. Человек, который пытался надеть на нее наручники и забить монтировкой, снова свободно ходил по тем же улицам, дышал тем же воздухом и имел доступ к автомобилю.
Но для самого Банди освобождение под залог стало катализатором его запредельного высокомерия. Находясь на свободе в ожидании суда, он не залег на дно. Вместо этого он начал вести себя как режиссер, готовящийся к главной премьере своей жизни.
Его социопатия достигла новой стадии развития. Банди абсолютно искренне поверил в собственную неуязвимость. Он был уверен, что его интеллект превосходит интеллект любого следователя, прокурора или судьи в штате Юта.
Вместо того, чтобы полностью довериться своим адвокатам — опытным профессионалам, нанятым для его защиты, — Банди начал вмешиваться в стратегию. Как студент-юрист, он считал, что понимает систему лучше них. Он часами сидел в библиотеке юридического факультета, штудируя прецеденты и процессуальные лазейки. Он анализировал показания Кэрол ДаРонч, выискивая в них несостыковки. Он намеревался разрушить ее показания на перекрестном допросе, дискредитировать ее как свидетельницу, доказать, что в тусклом свете парковки она просто обозналась.
Он вернулся в Сиэтл, чтобы увидеться с Элизабет Кендалл. Он сидел в ее гостиной, пил кофе, играл с ее дочерью и часами рассказывал о том, как легко он разгромит обвинение в суде. Его уверенность была настолько магнетической, настолько заразительной, что Элизабет, слушая его, чувствовала, как последние остатки ее сомнений растворяются в воздухе. Монстры не ведут себя так спокойно. Монстры не обсуждают тонкости юриспруденции с улыбкой на губах.
Но за этим фасадом высокомерия и юридической бравады скрывалась другая, гораздо более темная реальность. Тед Банди понимал, что кольцо вокруг него сужается. Да, он вышел под залог по делу о похищении. Но он знал, что детективы трех штатов продолжают копать. Он знал, что где-то в лесах Вашингтона, Колорадо и Юты спрятаны тела, которые могут быть найдены в любой момент.
Он вступил в открытую игру с государственной машиной. И в этой игре он намеревался использовать зал суда не как место для раскаяния или поиска истины, а как театральную сцену, на которой он докажет всему миру свое превосходство.
Общество, пораженное когнитивным диссонансом, было готово смотреть этот спектакль. Друзья собирали деньги, Элизабет ждала его дома, а газеты публиковали фотографии красивого юриста, ставшего жертвой полицейской ошибки. Маска нормальности была повреждена, но Тед Банди приложил все усилия, чтобы приклеить ее обратно.
Впереди маячил первый судебный процесс. Процесс, который должен был стать легкой победой для гениального студента-юриста, но который, вопреки его ожиданиям, превратился в первый шаг к электрическому стулу. Система, которую он так презирал за медлительность, начала свой неотвратимый ход. И жернова правосудия, пущенные в ход слезами восемнадцатилетней Кэрол ДаРонч, уже нельзя было остановить ни обаянием, ни идеальным костюмом.