Все же хоть раз падали во сне, верно? Обычно после этого открываешь глаза и обнаруживаешь себя в своей кровати немного испуганным, но в безопасности.

У меня было иначе. Я проснулся оттого, что приземлился на жесткий и холодный пол. Сверху на меня смотрела сердитая Линель в ночной сорочке, с взъерошенными волосами и выражением лица, которое лучше не игнорировать.

– Ты что тут делаешь? Одной, значит, тебе мало, теперь и ко мне пришел?

Я поднялся с пола, демонстративно отряхиваясь.

– У нас ничего не было, – сказал я спокойно. – Мы ушли с праздника, дверь закрылась, и я вылез в окно. Думал, ты обрадуешься, если появлюсь.

– Обрадуюсь. Обязательно. Как только ты выйдешь и позволишь мне одеться.

Ее бровки сдвинулись к носику. Очень красноречиво. Мне точно пора было уходить.

Я покинул комнату без дальнейших дискуссий и направился к себе. Там Гёте и Донис все еще спали: один – свернувшись клубком, другой – уткнувшись лицом в подушку, будто прятался от солнца.

Проделав все утренние процедуры, я слегка раздраженно хлопнул в ладоши.

– Подъем! Умылись и вниз. Я пока закажу что‐нибудь. Не затягивайте. Нам скоро нужно идти.

Оставив друзей медленно просыпаться, я спустился по скрипучим ступенькам и занял столик на четверых у окна. В трактире не было ни души. Вот говорят: из крайности в крайность, – и этот трактир был идеальным тому примером. Насколько он кажется живым и шумным вечером, настолько же спокойным и тихим – утром.

Трактирщика не было, его замещала женщина, которая молча прибиралась и раскладывала заготовки на вечер. Что‐то рубила, что‐то солила… Руки двигались быстро, а лицо было строгое и сосредоточенное.

Я попросил ее приготовить завтрак на четверых и снова сел за стол. Погрузился в мысли. Нужно было иметь хотя бы набросок плана в голове. Но при таких скудных вводных разработать что‐то внятное почти невозможно. А если строить предположения, рисовать в уме сценарии, то нужно быть готовым к тому, что и результат будет такой же.

Прошло немного времени, и друзья вышли. Причем все сразу. На стол опустился графин с горячим напитком. Тонкий пар струился, разнося горьковато-пряный аромат.

– Это что, кофе? – пробормотал я вслух, почти не надеясь. Подозвал хозяйку: —Простите, что за отвар?

– Стур, – ответила она. – Из горных семян и трав. Варим его утром. Приводит мысли в порядок.

Я поднял кружку, вдохнул. Аромат – как у кофе, а вкус… еще лучше!

Когда завтрак подходил к концу, в трактир вошла Сиана.

– Смотрю, вы уже готовы, – улыбнулась она, но в голосе сквозил легкий сарказм. – Думала, придется выковыривать вас из ваших кроваток.

Наверное, сказалась ее предвзятость к южанам, которая никуда не делась несмотря на уважение. Я не стал подхватывать шутку. Спокойно ответил:

– В принципе, мы готовы.

Я намеренно пропустил мимо ушей ее колкости. Сейчас важнее было другое.

– Ты хотела рассказать, куда мы идем и что нас там ждет.

Сиана мгновенно стала серьезной. Легкость исчезла с ее лица.

– Ничего хорошего, – сказала она тихо. – Будет холодно и местами… очень опасно. Нам предстоит пройти через ущелье Смерти.

Она сделала паузу, словно проверяя, насколько крепки наши нервы.

– Сразу за ним – Клык, отвесная скала, что рассекает горы на две части. Обойти ее по земле займет несколько дней. И потому… – Она пристально на нас посмотрела. – Нам придется решить на месте: либо пройти под скалой, через старые туннели, либо подняться над ней.

Повисла тишина.

– Но сперва – в лавку. Закупим припасы. И кое‐какие вещи, без которых у нас нет шансов.

Я встал из-за стола не раздумывая.

– Тогда не будем терять ни минуты.

Остальные молча последовали моему примеру. Время начинать.

Припасы оказались стандартными: альпинистское снаряжение, провизия и зелья. Единственное, что выделялось на фоне этого, – амулет защиты от холода.

Еще раз перепроверив все, мы отправились в путь. На выходе из города, у северных врат, нас ждала повозка, запряженная двумя бурыми медведями.

– До ущелья путь неблизкий, и папенька любезно предоставил нам транспорт, – прокомментировала Сиана, заметив наши удивленные лица, и легко забралась на место возницы.

Мы все удобно устроились в задней части повозки. Ласка забралась в специальную сумку из чистой кожи и меха, которую я взял для ее удобства. Киса же наотрез отказалась ехать с нами, решив сопровождать повозку на своих лапах, бегая то слева, то справа от дороги. Сиана взяла поводья, и мы резво направились на север, в сторону ущелья.

Поначалу дорога казалась легкой. Да, холод. Да, ветер. Но пока медведи тянули повозку вперед, а мы прятались за высокими бортами, можно было обмануть себя, можно было еще верить в тепло под одеждой. Но стоило отъехать подальше от города, как настоящий Север раскрыл свои когти. Холод не просто щипал кожу, он вгрызался в нее медленно и настойчиво, словно желая выдрать из нас все тепло. Ветер бил с такой силой, что, казалось, пробивал насквозь даже плотный мех и ткань.

С каждым порывом ветер забирал часть сил. Снег под повозкой скрипел, словно мы ехали по растрескавшемуся стеклу. Иногда порывы поднимали снежные вихри, и мы двигались в белой мгле, где исчезали даже очертания горизонта. Легкие саднило от каждого вдоха. Воздух был таким холодным, что казался жидким стеклом, обжигающим изнутри. Даже амулеты защиты от холода смягчали лишь часть реальности. Они спасали кожу, но не могли укрыть сердце от бесконечного давления равнодушной белой бездны. И все же… Мы продолжали ехать вперед. Потому что в этом суровом краю каждый шаг был испытанием, а каждое преодоление – маленькой победой.

Мы ехали уже несколько часов. Солнце клонилось к горизонту, и снег блестел в последних его лучах, словно кто‐то рассы́пал по равнине мелкие осколки льда. Медведи шагали все медленнее, повозка скрипела, как старая лодка, а воздух становился все резче и суше, будто натянутый тетивой. И тут Киса замерла. Она шла чуть впереди повозки, но вдруг остановилась, зарычала низко, почти неслышно, и медленно пошла назад, к нам. Хвост поднят, шерсть вдоль позвоночника приподнята, в глазах – напряженное внимание, но без страха.

Мы сразу напряглись. Донис инстинктивно потянулся к мечу, Сиана вцепилась в поводья. И… вышел он.

Из-за снежного перелома неторопливо, будто незачем спешить, на равнину ступил белоснежный зверь. Он походил на волка, но был гораздо крупнее, с шерстью, напоминающей седой лед, и глазами, в которых было что‐то… не отсюда. Он не рычал, не скалился. Он просто смотрел. На нас. На меня.

Киса шагнула вперед, но не напала. Она села, будто уважая зверя, и только едва заметно качнула хвостом. Между ними произошел обмен взглядами, не людскими, а такими, что понимают только звери. И он завыл.

Это был не вызов, не крик и не угроза. Это был предупреждающий зов, будто зверь сказал что‐то важное на своем языке и только Киса по-настоящему поняла. Потом он развернулся. И исчез. Без следа. Без звука. Только после этого Киса встала, прошла мимо повозки и слегка потерлась о мою ногу, словно говоря: «Все поняла. Идем дальше».

Сиана бледнела прямо на глазах. Она выдохнула медленно, словно сдерживала себя все это время.

– В древности их называли караульными… Если он показался, значит, ущелье знает, что мы идем.

– Слушайте, очевидно же, что это была не агрессия… – Мой голос прозвучал взволнованно. Я сам начал понимать происходящее прямо в процессе, и именно это пугало больше всего. – Он пытался предупредить нас… Вот только о чем?

Я повернулся к Сиане:

– Сиана, тебе есть что рассказать об ущелье? Как‐то мы слишком легкомысленно отнеслись к этой миссии.

– Да ладно тебе, Серый, – попытался успокоить меня Гёте, бросая взгляд то на повозку, то в сторону скал. – Ну что там может быть? Монстры? Бандиты? Звери? Да, может, когда‐то это звучало бы по-другому… Но сейчас? После всего, что мы уже прошли…

– Хорошо, если так, – ответил я сдержанно. – В любом случае ночью туда не полезем.

Я окинул взглядом окрестности. Недалеко от дороги заметил углубление в скале, почти как естественная пещера.

– Там, вон, – указал я рукой, – укрытие от ветра. Разобьем лагерь здесь.

Я посмотрел на Сиану.

– А за ужином ты нам расскажешь все, что знаешь про эти горы.

Разбить лагерь заняло совсем немного времени, и в первую очередь благодаря Сиане. И именно это сразу бросилось мне в глаза. Она была отлично подготовлена. Ориентировалась на местности, умело распоряжалась припасами. Я был почти уверен, что и первую помощь окажет, если что. Вот только… при виде того белого зверя она побледнела не на шутку. Возможно, с монстрами ей сталкиваться еще не приходилось. А уж побеждать их – тем более. Я, конечно, не хочу сгущать краски, но все же… буду приглядывать за ней.

Первым делом мы разогрели воду и налили горячего чая, чтобы хоть немного согреться. Гёте, как всегда, достал мясо и овощи – и, как оказалось, его умения повара были действительно на уровне.

– Слушай, Гёте, – обратился я к нему, когда он только начал возиться у огня. – А ты мне ни разу не говорил, какие у тебя умения…

Он обернулся с ухмылкой:

– Я думал, ты знаешь. Кузнечное дело. Все. Больше ничего.

– Подожди… Но ты же прошел курс воина на отлично. И дерешься как надо. Что еще нужно, чтобы талант открылся?

Гёте пожал плечами.

– А я и сам не знаю, Серый. Вот, готовить люблю. И вкусно покушать люблю. Вот и получается, что… готовлю неплохо. Но никакого дара.

Вечер лег на землю тяжело и неторопливо. Свет почти угас, и только багровые отблески костра вырывали из темноты лица, то освещая, то пряча их вновь. Ветер гудел где‐то выше, между камнями. Он не кричал, а скорее напоминал, что мы в горах и здесь все по чужим, древним правилам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на скалу, а мы сидели теснее, укрытые мехами, словно тепло между нами было не только от костра, а еще и от того, что рядом есть те, кто дорог.

– Правда, есть одно предположение, – продолжил Гёте, попробовав на вкус похлебку и добавив в нее каких‐то специй. – Умения, или таланты… это для нас нечто большее, чем просто помощь в делах. Это основа, так сказать, вокруг которой уже устраивается быт. Мой талант – кузнечное дело лишь потому, что мы кузнецы. Были бы портными, и талант другой был бы.

– Подожди, Гёте, – сказал я, не давая ему уйти глубже в гномью философию. – Что‐то ты чересчур закрутил. Но в целом я понял. Получается, закрой ты сейчас кузню и открой ресторан, был бы шанс получить талант повара?

– Да, но ты должен понимать: недостаточно просто сменить профессию. Нужно по-настоящему любить то, что ты делаешь. – Гном поставил точку, уверенно размешивая похлебку.

Я кивнул:

– Там, в моем мире, принято считать, что талант – это нечто врожденное, и каждый его в себе ищет. Можно прожить жизнь, но так и не понять до конца себя.

Сиана, раскладывая у стены огромный сноп какой‐то мягкой травы, неожиданно спросила:

– А может, у кого‐то его просто нет?

Я посмотрел на нее. Где она только нашла эту траву?..

– Может, и так, – ответил я. – Трудно сказать.

К костру подошла Линель. Села рядом. И молча накинула нам на плечи теплое одеяло – тяжелое, мягкое, из меха… похоже, с повозки.

– А ты свой талант нашел? – спросила она тихо.

– А я и не искал пока, – ответил я, глядя в огонь. – Думал, само придет…

Подумаешь, талант. Ну не стал я выдающимся врачом или художником. Но ведь таких, как я, абсолютное большинство. Допустим, я просто пока бездельник. Может, возраст еще не подошел. Но ведь люди живут счастливо. Растят детей. Гуляют с друзьями. Смотрят на закат.

Не нужен никакой талант, чтобы быть счастливым. Он скорее лишний груз, который нельзя сбросить. Которому должен соответствовать. А чтобы соответствовать, нужно много и усердно работать. Нельзя облажаться. Ты больше не имеешь на это права.

Костер потрескивал, будто что‐то шептал сам себе. Огонь лениво облизывал ветки, а от жара в воздухе дрожала тонкая рябь, словно мир чуть покачивался, но не падал. Запах дыма смешался с ароматом похлебки и чуть подсушенной травы. Иногда ветер забрасывал к нам снежинки, они таяли, не успев коснуться лица. Киса спала, свернувшись у ног, Ласка, как всегда, исчезла куда‐то, может, ушла бродить между тенями. Скалы за спиной давали чувство укрытия, а звезды над головой – напоминание, что где‐то там, за тысячами километров, кто‐то тоже сидит у огня и говорит о своем. И мир казался на удивление простым. И даже холод – не враг, а просто еще один гость у нашего костра.

Из размышлений меня вывел радостный возглас Гёте:

– Готово! Можно ужинать.

Мы сразу подтянулись к огню. На костре томилось рагу из копченой оленины – чуть дымное, с пряностями, жиденькое как раз настолько, чтобы согревать изнутри, но достаточно сытное, чтобы удержать силы в теле. Ели молча, иногда кидая Гёте по паре добрых слов, но, признаться, не для того он готовил. Он не ждал похвалы. Просто делал хорошо, потому что не мог иначе. А мы… мы были случайными гостями на его маленьком кулинарном празднике.

После ужина был его фирменный чай, с теплым дымком, чуть терпкий, а Сиана, будто дождавшись нужного мгновения, вытащила из сумки мешочек со сладостями. При виде угощения у Линель загорелись глаза, а Ласка, словно по команде, материализовалась из темноты и тут же встала первой в очереди.

– Это то, что я думаю? – спросила Линель.

– Хугнары, – пояснила Сиана, раскладывая угощение на полотняную салфетку. – Маленькие плотные пряники, обычно медовые или ореховые, с добавлением хвойного сиропа или ягодного настоя. Их подают к стуру, чаще всего по вечерам, когда хочется тепла и покоя.

Она помолчала и добавила:

– Считается, что если поделиться с кем‐нибудь хугнаром, то принимаешь его как своего.

Угощения хватило всем. Но большего восторга, чем Ласка, наверное, не испытал никто. Она сидела, слегка подрагивая хвостом, словно через него прокатывались волны радости, а я еще и чувствовал это ментально – так сильно было ее удовольствие.

Я потянулся еще за одним хугнаром, смахнул с него крошку и посмотрел на Сиану:

– Ну что ж, думаю, мы готовы выслушать историю этих мест.

Она взглянула на костер. Потом – на нас. И начала рассказ.