Август 1806 года. Другая Москва
Март 1801 года. Санкт-Петербург
Николай Скрябин видел, какое воздействие собственный рассказ производит на Талызина-второго. Замечал, как у того все более темнеет лицо и углубляются морщины по мере приближения истории к развязке. Как всё более тяжким становится взгляд его пасмурных глаз. И как ему словно всё прибывает лет — хотя он и без того выглядел чуть ли не как отец того Петра Талызина, который прибыл из Москвы 1939 года.
«Вот почему это место не способно его омолодить или исцелить! — понял Николай. — Он продолжает и здесь испытывать раскаяние и чувство вины — и это старит его заново. Но интересно, о чем он сожалеет сильнее: о том, что нарушил присягу и составил заговор против Павла? Или о том, что устранить Павла с престола заговорщикам так и не удалось?»
Тем временем рассказчик умолк и обвел слушателей взглядом — явно проверяя: какое впечатление его история произвела? Не решил ли кто-то, что всё сказанное — ложь и мистификация? Однако на лицах тех, кто составлял отряд «Янус», сейчас читались изумление и потрясение, а вот недоверия, пожалуй, не наблюдалось ни у кого. И уж сам Скрябин ни на миг не усомнился в правдивости услышанного. Лишь собирался кое о чём ещё спросить Талызина-второго. А заодно и сам — поведать кое-что.
Но тут заговорил Талызин-первый — бывший капитан госбезопасности и участник проекта «Ярополк»:
— М-да, твой рассказ многое объясняет… Я смутно помню лейб-медика Леблана — в своё время к нему не присматривался. А зря! По всему выходит: он был французским шпионом. Или, как стали говорить после — агентом влияния. Там, откуда пришли мы все, ему не дали развернуться, а вот в твоей Российской империи всё иначе вышло!
— То есть, — подала голос Лара, — этот Леблан был не только врачом, но и оккультистом? Впрочем, — с короткой улыбкой она взмахнула рукой, — великие европейские врачи сплошь и рядом были оккультистами. Взять хотя бы Парацельса или Агриппу Неттесгеймского! Но некромантия!.. Выходит, лейб-медик вернул императора из царства мёртвых, чтобы потом полностью его себе подчинить? И заставить действовать в интересах Франции?
Талызин-второй только поморщился:
— Сдаётся мне, он всех нас побудил действовать в своих интересах! Наш заговор стал для доктора Леблана просто дымовой завесой. Ему нужно было, чтобы Павел умер. А тот, кого он вернул к жизни — это был уже совсем другой Павел.
— Леблан мог и подстроить такой способ убийства императора, — заметил Михаил Афанасьевич, у которого при последней части рассказа Талызина глаза блестели от напряженного внимания. — Если он предполагал, что Павел поранится тем кинжалом, то мог заранее обработать его лезвие сильно действующим ядом, поражение которым имитирует симптомы столбняка. Хотя — его возбудитель в то время ещё и открыт не был…
Талызин-первый покачал головой:
— Сдаётся мне, доктор, подстроить такое заражение было маловероятно! А вот шарф Скарятина…
— А вы знаете, — повернулась в нему Лара, — ведь даже Александр Сергеевич Пушкин верил в то, что Павел Первый был задушен именно скарятинским шарфом?
— Это какой Пушкин? — спросил Талызин-второй.
А Николай с неприятным чувством осознал: то, что Лара обратилась к их Талызину, вызвало у него самого чувство жжения в желудке, и перед его глазами на миг вспыхнули яркие световые точки. Однако он сделал над собой усилие — проговорил ровно:
— Уверен, что с шарфом Якова Скарятина и вправду заранее поработал этот Леблан. Нанес на него особые знаки, которые вызвали бы смерть императора, какую бы рану тот ни получил. И Скарятину заранее было велено: отдать этот шарф князю Зубову по первому его требованию. Так что, Петр Александрович, — оба Талызина при этом обращении повернули к нему головы, но сам Николай смотрел только на Талызина-второго: — хотелось бы услышать от вас всю историю целиком! Рискну предположить, что вы нам её не досказали.
— А вы догадливы, господин Скрябин! — Бывший генерал-лейтенант осклабился, и морщины на его лице, покрытом седоватой щетиной, проступили ещё более отчётливо. — Ну, что же — слушайте, что было после того, как император восстал из мёртвых, а ваш покорный слуга покинул сцену этого спектакля. Я-то думал, что был его постановщиком, ан нет: мы все оказались в нем марионетками на ниточках!
Дождь продолжал рыхлить ноздреватый мартовский снег в аллеях парка, что примыкал к Михайловскому замку. И, когда Талызин провел рукой по своему лицу, то обнаружил, что ладонь его стала влажной. Но были то слезы или капли дождя — Петр Александрович и сам не знал. Странное чувство — чувство сновидения — посетило его. Ему, однако, померещилось не то, что события минувшей ночи были сонной фантазией. Отнюдь нет. Всё обстояло как раз наоборот. Он испытал непреложное ощущение: явь закончилась только что, мгновение назад, и теперь для него, генерал-лейтенанта Талызина, начинается сон. И сну этому никогда уже не суждено будет прерваться. Ужасающая пустота наполнила его душу — как будто разом исчезло всё то, что составляло сам смысл существования Петра Талызина, генерал-лейтенанта и командира лейб-гвардии Преображенского полка.
И тут вдруг он услышал у себя за спиной веселый голос:
— Ну вот, Петя, всё и завершилось благополучно!..
Решив, что он странным образом ослышался, Талызин мгновенно обернулся. И увидел, что позади него стоит, улыбаясь, князь Платон Зубов — похоже, шедший за ним следом.
— Выходит, ты всё заранее знал — о том, что произойдёт? — спросил Талызин — для которого, впрочем, ответ был уже очевиден.
На миг Платон смешался, и на его красивом лице отобразилось смущение. Но он быстро с собой совладал.
— Знал доподлинно, само собой! Потому и попросил тебя пойти с нами в спальню императора — хотел, чтобы и ты присутствовал при событии! Это в твоих же интересах было, — проговорил князь Платон, всегда любивший напустить туману и получавший от этого удовольствие.
— Что доподлинно знал — это вряд ли, — заметил Талызин. — Будь так, ты не стал бы добиваться от императора отречения. Полагаю, этот шельмец Леблан использовал тебя втёмную. Равно как и Яшу Скарятина.
«А ведь Яша хотел меня предупредить, да я не стал его слушать», — с запоздалым и бесполезным сожалением прибавил Талызин мысленно.
— А вот и нет! — Светлейший князь Зубов, тридцати четырех лет о роду, захихикал, как маленький мальчик. — Наша с месье Лебланом задача только упростилась бы, если бы пришлось иметь дело с отрекшимся государем. Подписанное отречение стало бы дополнительным козырем для нас — там ведь не была проставлена дата. Но — уж как всё вышло, так и вышло. Да вышло-то — во многом благодаря тебе! Кабы не ты — тот часовой вмиг поднял бы тревогу. Что ты сделал с ним? У тебя есть какой-то особенный дар?
Талызин ничего не ответил — только опустил голову. И стиснул зубы так, что сам ощутил: на скулах его заиграли желваки.
— Ну, да ладно! — Зубов слегка хлопнул его по плечу. — Твой дар — это не моё дело. Главное — месье Леблан своё обещание сдержал: император наш сделался другим. И никому из тех, кто присутствовал при его преображении, он навредить не сможет, даже если захочет. Французский лекарь о том сказал мне сразу — чтобы я не упустил случай стать свидетелем. А, впрочем, — он беспечно взмахнул маленькой рукой, затянутой в белую перчатку, — император теперь переменится самым решительным образом: самодурствовать перестанет. Леблан это пообещал твёрдо. Да и то сказать: гвардия ведь могла бы и ещё один поход на Михайловский замок устроить, окажись иначе!
Талызин подумал: а вспомнят ли хоть что-то все те, кто участвовал в этом походе? Или, может, его одного не посетило забвение — благодаря его дару? А прочим заговорщикам чернокнижный обряд лейб-медика отшиб память так же, как и самому императору Павлу? Платон же Зубов продолжал тем временем говорить:
— Конечно, цесаревичу Александру теперь придётся повременить с тем, чтобы занять престол. Ну, да он молод: ему в минувшем декабре лишь двадцать три года сравнялись. Он ещё своего дождется! И не смотри на меня так сумрачно, Петя! Мы сотворили благо для всех: и государство избавили от тирании, и царя-безумца излечили от сумасшествия. Порадуйся тому!
И с этими словами Зубов, развернувшись на каблуках, двинулся от Михайловского замка прочь. Петр Александрович проводил его взглядом — и заметил, что на некотором отдалении от князя бредет кое-кто: понурившись и словно бы с трудом переставляя ноги. На миг понурый человек обернулся, и Талызин тотчас его узнал. То был штабс-капитан Яков Скарятин, почти наверняка спасший ему жизнь минувшей ночью. Петр Александрович хотел было догнать Скарятина: спросить, забрал ли он после всего свой шарф — а заодно и позвать его к себе в секунданты, если князь Яшвиль, паче чаяния, всё же осмелится прислать вызов. Но — в карауле у Михайловского замка по-прежнему стояли его преображенцы, и Талызин не мог их бросить без распоряжений. И подумал: «Если что, позову Яшу в секунданты позже».
Но — звать никого не пришлось: Владимир Михайлович Яшвиль предпочел забыть о своей стычке с генерал-лейтенантом Талызиным. Хотя, может, с ним случилась и подлинная потеря памяти. Да и Талызин старался о той мартовской ночи не вспоминать — и ему это почти что удавалось.
— А император после тех событий и в самом деле переменился, — закончил Талызин-второй свой рассказ. — Стал снисходительным правителем, перестал тиранить подданных. Однако не вернул из опалы тех, кто попал под неё раньше! Будто забыл о них. А Леблан, который с тех пор постоянно находился при императоре, явно не считал нужным о том напоминать.
— Он не только к подданным стал снисходительным, но и к иноземцами тоже. — Михаил Булгаков невесело усмехнулся. — До такой степени, что приказал москвичам встретить Наполеона с распростёртыми объятиями. Что же такое, по-вашему, этот шарлатан лейб-медик с ним сотворил?
Свой вопрос Михаил Афанасьевич адресовал Николаю Скрябину, и тот, чуть подумав, сказал:
— Я про такие в точности обряды прежде не слышал. Но очевидно: он императора умертвил — пусть и не собственными руками, — а потом вернул ему подобие жизни, полностью его себе подчинив. Мы, пожалуй, — Николай обвел взглядом всех, кто находился в «предбаннике», — могли бы тут провести аналогию с одним гаитянским обрядом вуду. Неполную, конечно, но сходство есть. Когда гаитянский жрец — бокор, как их называют, — желает поработить свою жертву, то при помощи колдовства её убивает, а потом как бы возвращает к жизни. Только это уже не тот человек, каким был раньше, а лишь его телесная оболочка. Он — покорный раб бокора и во всем исполняет его волю.
— Зомби! — в один голос воскликнули Лара и Миша Кедров, оба — знавшие о культе вуду.
— Точно. — Скрябин кивнул. — И Леблан, вероятно, имел представление о таких обрядах. Может, и сам бывал на Гаити — это, как-никак, колония Франции.
— Но он явно процедуру усовершенствовал, коль скоро никто по сей день не понял, что царь — ненастоящий! — заметил Михаил Афанасьевич.
— Да не о том вы, товарищи дорогие, говорите! — возопил Самсон Давыденко; молчать у него явно не осталось сил. — Настоящий царь, ненастоящий — один хрен! Ну, то есть, — он виновато покосился на Лару, — нам без разницы! Наша задача — этого подпевалу наполеоновского с престола свернуть, и французов в три шеи из России погнать!
И Николай всем сердцем согласился с бывшим лейтенантом госбезопасности Давыденко. Однако вслух сказал:
— Не всё так просто, Самсон. — А потом обратился к Талызину-второму: — Выходит, ваша карьера не пострадала после тех событий? Так когда же вы подали в отставку?
Бывший заговорщик помрачнел ещё больше.
— В прошлом году, в первых числах декабря, — сказал он. — Сразу после того, как наша армия потерпела поражение под Аустерлицем.
— Ага! — воскликнула Лара. — Так Аустерлицкое сражение здесь всё-таки состоялось! Но, как я понимаю, здесь Россия после Аустерлица не вошла в Четвёртую коалицию и не продолжила войну с Францией?
— Я не понимаю, — сказал бывший заговорщик, — о какой коалиции вы везете речь. Но Российская империя после Аустерлица прекратила военные действия против Франции. И, когда б ни амбиции Бонапарта, ему вообще не было бы никакого резона вторгаться в Россию.
А Талызин-первый покачал головой:
— Странно, как этот прохвост Леблан вообще допустил, чтобы император Павел вступил с его страной в вооруженное противостояние! Разве что — ему нужно было, чтобы Россия потерпела разгром при Аустерлице. Чтобы потери в армии были огромными. И чтобы при вторжении было меньше шансов получить отпор. Но скажи мне, — он повернулся к своему двойнику, — как сложилась дальнейшая жизнь Платона Зубова? Ведь это он, по сути, был правой рукой Леблана. И Скарятина, надо полагать, именно он завербовал.
— А Платоша, представьте себе, просчитался! — Талызин-второй не выказал никакого злорадства, произнося это. — Я же говорил: Павел не отменил опалу тех, кто под неё попал. Так что — князь Платон примерно через год уехал из столицы. Проклиная всех и вся. И отправился путешествовать по Европе. Вероятно, он и теперь пребывает где-нибудь на курортах Швейцарии. А Яша Скарятин… Я виделся с ним после, и он явно многое помнит о той ночи. Может, из-за того, что он забрал назад свой шарф, когда уходил из спальни Павла. Если он его забрал. Мы впрямую никогда не обсуждали с Яшей ни произошедшее, ни судьбу его злополучного шарфа.
— А вам известно, где он сейчас — Яков Федорович Скарятин, я имею в виду? — спросила Лара.
— Известно. Он дослужился до полковника, получил ранение под Аустерлицем и вышел в отставку почти одновременно со мной. И отправился в Орловскую губернию — в своё родовое имение.
— А велика ли вероятность, что Яков Скарятин всё-таки вернул себе и сохранил тот шарф? Как считаете? — быстро спросил Скрябин; его внезапно посетила идея.
— Не рискну строить предположения на сей счет. Но вы могли бы расспросить о том князя Щербатова — если он не покинул город. Яша влюблен в его дочь Наталью и бывал у Щербатовых, когда приезжал в Москву. Возможно, что-то им и рассказал.
Но тут в разговор снова вступил нетерпеливый Самсон:
— Да не о том вы говорите! Делать-то что мы будем?
И вопросы эти были отнюдь не праздные. Пока Талызин-второй вел свое долгое повествование, время перевалило далеко за полдень даже и в настоящей Москве, которую они могли наблюдать словно бы через створки французского окна. Поток народа на Моховой улице все более редел. Косые лучи клонившегося к закату солнца ложились на дома и деревья, создавая вытянутые тени. И наполеоновских солдат — если они и пытались ещё отыскать Николая Скрябина — нигде поблизости видно не было. По счастью, здесь, в пространстве Сведенборга, собравшиеся не испытывали ни голода, ни жажды. Однако при наступлении темноты Николай рассчитывал вывести отсюда свой отряд «Янус». Так что — да: им требовался план дальнейших действий.
И Николай коротко поведал своим спутникам про Ксафана, предположив: Леблан и оказался тем консультантом, который помогал Коллену де Планси в составлении его словаря. Практикующим консультантом — явно применивший свои познания, дабы вызвать в Москву инфернальных созданий для помощи соотечественникам-французам.
— Я считаю, — закончил свой рассказ Николай, — Леблан и посоветовал Бонапарту заточить цесаревича Александра именно в Сухаревой башне — знал, что это место обладает особой защитой. Ведь Яков Брюс не только обустроил там обсерваторию — он ещё и спрятал там свои книги и чертежи.
— Ну, так это ведь — просто легенда! — хмыкнула Лара.
— А вот и нет, дражайшая Лариса Владимировна! — повернулся с ней Талызин-первый, и Николай подумал с отстранённой ясностью: он мог бы этого человека убить — почти без угрызений совести. — Товарищ Сталин знал, что в этой башне Брюс обустроил несколько тайников. И очень хотел завладеть их содержимым. Потому в 1934 году и Сухареву башню и снесли. Причём, прошу заметить: не взорвали, а разобрали — по кирпичику.
— И как — нашли что-нибудь? — Лара даже с места чуть привстала.
Она слишком мало времени провела в проекте «Ярополк» — ничего об истории пятилетней давности узнать не успела. Но Николай не стал ждать, пока ей ответит первый из Талызиных — проговорил сам:
— Знаменитую «чёрную книгу» Брюса обнаружить не удалось. А вот его чертежи нашлись, да!
— Железные птицы! — ахнула Лара, моментально уразумевшая, о чем речь.
— Они самые! — кивнул Николай. — И, если я правильно понимаю, цесаревича Александра держат сейчас в верхней части башни — откуда, по слухам, такие птицы при жизни Брюса и вылетали.
Талызин-первый и Талызин-второй задумку Николая явно поняли сразу. Но тотчас покачали головами — почти синхронно:
— Даже если вы те чертежи видели, то вряд ли запомнили все детали конструкции летательных машин. Воссоздать их по памяти — это даже для вас, Скрябин, будет сложновато! — проговорил Талызин, попавший сюда из Москвы 1939 года.
А здешний Талызин сказал другое:
— Вы здесь — чужаки! Вы даже материалы, необходимые для таких птиц, раздобыть не сумеете.
И Николай ответил им по очереди.
— Воспроизводить железную птицу Брюса мне и не нужно, — сказал он первому. — Я два года занимался в летной секции Осоавиахима, и мы там строили своими руками несложные планеры. А что мы чужаки — это верно, — прибавил он, обращаясь к Талызину-второму. — И жаль, конечно, что вы, Петр Александрович, застряли тут и не сможете оказать нам поддержку. И ещё жаль, что вы двое, — он раскрытой ладонью указал поочередно на одного и другого, — так заметно отличаетесь друг от друга. Но эту проблему мы решим. Вы ведь упомянули, что являетесь командором Мальтийского ордена, взявшего на себя обязанность защищать наследника Российского престола?
— Именно так. — Талызин-второй, к которому был обращен вопрос, кивнул. — Император Павел ещё в 1798 году учредил в России около сотни родовых командорств.
— И, стало быть, вы можете передать командорство тому, кого назовете своим наследником?
— Погодите, погодите… — заговорил было Талызин-первый, явно уразумевший, к чему клонит Николай.
Но его двойник уже отвечал Скрябину:
— Да, мой наследник тоже станет командором Мальтийского ордена.
— Ну, — кивнул Николай, — я так и полагал. И — вместе с командорством вы передадите ему обязанности по защите наследника, верно? А все, кто сохранил преданность Российской империи, должны будут новому командору оказывать помощь и содействие, верно? Ну, так вот: вы, не выходя отсюда, сможете составить и подписать все необходимые бумаги. И объявите своим наследником меня.
Конец первой части