11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург
С момента, как заговорщики услышали голоса в прихожей, даже и минуты не прошло. Но тем, кто был в спальне императора, мнилось, что за это время мир мог быть семь раз сотворен! И это невероятно растянувшееся время словно бы высосало все энергетические флюиды — что у заговорщиков, что у их жертвы. Так что на миг все замерли недвижно и беззвучно; даже царь перестал вдруг размахивать своим кинжальчиком — и застыл, держа его перед грудью, не пытаясь повторно позвать на помощь или пробиться к дверям.
Первым опомнился Беннигсен.
— Да отберите у него кто-нибудь эту его зубочистку! — зло прошипел он. — И, ради всего святого, сделайте всё тихо!
Заговорщики снова подступили вплотную к Павлу Петровичу. И кто-то — вроде бы, Герцфельдт, — ударил по клинку императора своей шпагой, попытавшись выбить его из руки самодержца. Но — тот всё-таки удержал свое оружие. А затем совершил поступок немыслимый и никем не ожидаемый.
Оскалив зубы, император перекинул кинжал в левую руку, а правую тотчас положил на стол — так, что поверх столешницы легли только указательный и средний пальцы. После чего очень быстро — явно боясь передумать, не совладать со страхом, — рубанул по этим пальцам своим кинжальчиком. И, надо полагать, кинжал его был остер, как язык римского поэта-сатирика Ювенала. Словно хирургический скальпель, он начисто отсек императору два пальца на правой руке. После чего выпал из левой руки ослабевшего Павла Петровича — и ударился об пол почти одновременно с двумя отсеченными царевыми перстами. При этом от головы глиняного Фридриха откололись букли и косица на парике, так что прическа пруссака стала напоминать короткую солдатскую стрижку, принятую в войсках Суворова и Потемкина.
Всё это случилось буквально вмиг, и заговорщики замерли, пораженные представшим им зрелищем. А Талызин даже перестал вслушиваться в звуки, что доносились из передней — всё тот же гомон, без различимых слов и голосов. Из всех собравшихся один только Платон Зубов глядел не ошарашено, а сосредоточенно. И Петру Александровичу показалось: князь коротко кивнул — словно именно такого оборота событий он и ждал.
Павел же Петрович судорожно прижал к груди искалеченную руку, из которой хлестала кровь. Возможно, он и сам не вполне верил в реальность того, что сделал. А от шока, быть может, и не ощущал боли. И с нелепым смешком проговорил:
— Ну, вот, теперь мне точно не подписать отречения…
Но тут же к нему шагнул князь Платон.
— Да полно вам! — Он сдернул со стола свиток с манифестом, на который почти не попало крови. — У вас, государь, остались еще целых три пальца на правой руке! И для того, чтобы удержать перо, их вполне хватит. Скарятин, — он повернулся к молодому измайловцу, — дайте-ка мне шарф, которым вы препоясаны. Нужно императора немедля перевязать!
Яша Скарятин тут же выступил вперед, положил на пол свою шпагу и принялся разматывать белый шелковый шарф у себя на поясе — немыслимое и неприличное дело для офицера! Однако Скарятин ничуть не смущался. На лице его скорее читалась гордость.
«Да на кой черт его шарф Платону сдался⁈ — подумал Талызин. — В спальне же есть простыни! Уж чего проще: располосовать одну шпагой, да и сделать из неё повязку…»
Но тут внимание Петра Александровича отвлекло новое движение за дверью. К ней кто-то подошел вплотную — но подошел сторожко, словно бы на цыпочках. И Талызин отвернулся от искалечившего себя императора, перестал смотреть в его сторону. Он весь обратился в слух, пытаясь понять намерения задверных пришлецов. Но признаков грядущего штурма не было — хотя под дверью явно топтались с полдесятка человек. Так что минуту спустя Петр Александрович не утерпел: бросил взгляд через плечо.
Платон Зубов уже наматывал шарф на руку Павла Петровича, и ему помогал в этом Беннигсен. Причем сам свергаемый император безропотно и молча позволял этим двоим накладывать себе повязку. Казалось, призыв Беннигсена к тишине он воспринял как непреложное указание для себя лично. Правую руку Павел держал вскинутой вверх — чтобы удобнее было заматывать её белым шелком, — а левая его рука безвольно свисала с подлокотника вольтеровского кресла. Тогда как с другого подлокотника свешивался конец испачканного кровью офицерского пояса.
Но — странное дело: на белом шёлке скарятинского шарфа проступали не только ярко-алые пятна. Талызин увидел: шарф этот покрывает тончайшей вязью чёрная вышивка, почти наверняка сделанная шелковой нитью. И это был не просто узор: вышитые завитки явственно складывались в какие-то письмена. То была не кириллица, не латиница и даже не арабская вязь. И распознать язык надписи Петру Александровичу не удавалось. Лишь одно он видел ясно: по мере того, как на буквы попадала кровь Павла, они начинали сиять едва заметным серо-стальным блеском.
Однако Зубов с Беннигсеном, казалось, ничего этого не замечали: с сосредоточенными лицами они продолжали накладывать императору повязку.
«Ну, что за нелепица! — рассердился Петр Александрович. — Даже если он подпишет этот манифест — что, мы станем бумажкой отбиваться от гатчинцев, если за дверью и вправду они?..»
Да и грош цена была бы этой бумажке! В высшей школе герцога Карла молодых людей обучали в том числе и основам римского права. А потому Талызин знал, что такое дефект воли. И прекрасно понимал, что подписанный под угрозой насилия документ не будет иметь никакой юридической силы. Если только — не найдется того, кто сможет подтвердить, что подпись была вырвана угрозой…
Да, Петр Александрович знал о мизерности шансов императора пережить эту ночь. И всё же — того, что случилось через минуту после наложения императору повязки, он предвидеть никак не мог.
Белый шелк набухал кровью так быстро, что Талызин уже решил: вот сейчас Платон Зубов попросит еще кого-нибудь распоясаться. Однако до этого дело не дошло. Император, лицо которого было до этого синюшно-бледным, внезапно весь побагровел — будто он целый день провел под палящим солнцем или на сильнейшем холоде. Потом лик его стал стремительно темнеть, и по бурой коже заструился пот. А на шее Павла неритмично запульсировала, зашлась трепетом сонная артерия — как пламя свечи на ветру.
— Господь Всемогущий!.. — Николай Зубов, стоявший в двух шагах от императора, оторопело перекрестился. — Что это с ним?
Павел же — будто пытаясь ответить на этот вопрос — раскрыл рот. Но исторглись из него отнюдь не слова: его вытошнило на запятнанную кровью ночную сорочку.
— Ба! — снова воскликнул Беннигсен. — Да у него ведь — мозговой удар!
При этих словах заговорщики почти в унисон вздохнули — удивленно и недоверчиво. Один только Платон Зубов издал что-то вроде нервического смешка — который, впрочем, он тут же замаскировал деланным кашлем.
Но тут Петр Александрович вынужден был отвлечься от поразительной картины. Дверь, которую он подпирал плечом, вдруг задрожала: её ручку начали дергать снаружи. Дергали несильно — как голландский тюльпан, который хотят сорвать, не повредив стебля и луковицы. И никто, кроме самого Талызина, этого пока не заметил. Все ошалело глядели на красного и потного, словно городской банщик, императора.
Петр Александрович придвинулся к двери как можно ближе, почти что припал к ней ухом — пытаясь разобрать произносимые за ней невнятные слова. Кто-то — двое или трое мужчин — переговаривались невнятным шепотом; опознать их голоса Талызину не удавалось.
А потом у него за спиной, в спальне, раздался грохот: звук падения чего-то массивного, перешедший в протяжный, вызывающий нытье в зубах, скрежет по полу. Такая какофония возникает, если грозой выбьет окно, и мебель сдвигается с места, толкаемая напором вихря и оконными рамами. Талызин сперва так и решил: это гроза добралась до Михайловского замка. Но, когда он обернулся, его заблуждение мгновенно рассеялось.
Да, мебель — письменный стол и вольтеровское кресло императора — и впрямь оказались подвинуты в разные стороны. А последнее еще и лежало на боку, упершись одним их боковых крылообразных выступов в раскладную кровать Павла. Ясно было: именно грохот падения кресла и предварял адский скрежет в спальне, всё никак не прекращавшийся. Но вовсе не дурная погода оказалась тому виной.
Император, повалившийся вместе с креслом на пол, бился теперь в корчах. Причем с такой силой, что ноги его, упиравшиеся в боковину письменного стола, двигали этот предмет мебели по паркету, на котором оставались глубокие белые борозды. Одновременно двигалось и вольтеровское кресло; но благодаря мягкой обивке его перемещения производили куда меньше шума.
Однако сильнее, чем само это зрелище, Талызина поразила реакция его соратников-заговорщиков на происходящее — до такой степени, что на минуту он перестал вслушиваться в голоса за дверью. Никто не только не сделал попыток помочь императору (это-то как раз было понятно), но даже не попробовал приблизиться к нему — дабы воспользоваться моментом его полной беспомощности.
Все встали подле Павла почти в кружок — словно кучка зевак вокруг ярмарочного факира, глотающего остро заточенные шпаги или дышащего огнем. И — все глазели, как на представление, на корчившегося в судорогах, окровавленного царя. Он не кричал, не просил о помощи, даже не проклинал собравшихся вкруг него недругов — только издавал какое-то едва слышимое мычанье. Ночная рубашка на нем сбилась, непристойно обнажив его тощее тело, а вот повязка из шарфа осталась на руке — не размоталась. Платон Зубов явно не манкировал обязанностями новоявленного лекаря, когда затягивал её.
Из-за судорог император с такой силой бился об пол, что на теле его там и сям виднелись уже кровоподтеки. И даже крепкое вольтеровское кресло не выдержало многочисленных резких ударов — от него отвалился правый, изгвазданный кровью, подлокотник. А кресельная подушка выпала и отлетела к са́мой стене, возле которой и замерла вертикально — привалившись к белой с золотой резьбой панели.
Тут,однако, Петр Александрович отвлекся от ужасного и диковинного зрелища. Один из тех, кто находился сейчас в передней, за дверью, чуть возвысил голос. И Талызину показалось, что он уловил хорошо знакомые ему интонации. Но сказать наверняка он пока не мог, так что снова припал к двери. А потому чуть было не пропустил развязку совершавшейся драмы.
Привлекло его внимание то, что скрежет сдвигаемой мебели и звуки ударов об пол вдруг смолкли — так нежданно, что от внезапной тишины у Петра Александровича даже слегка заложило уши. Обернувшись, он увидел: судороги у императора прекратились, что да, то да. Зато теперь Павел Петрович выгнулся над полом невероятной застывшей дугой — так, что лишь его босые пятки да затылок касались паркета, а всё тело образовывало почти идеальный полукруг. При этом на лице императора возникло некое подобие сардонической, закостеневшей ухмылки. И это уже было признаком не апоплексии, а недуга совсем иного рода! У Талызина примерно год назад один из солдат в полку скончался от такого — лекарь только руками развел, сказал:столбняк,помочь невозможно. И Петр Александрович точно знал, что хворь эта уж никак не может развиться у человека в одну минуту!
Но тут тело Павла Петровича обмякло, расслабилось и с такой силой грянулось об пол, что от сотрясения упавшее кресло императора потеряло второй подлокотник, а стоявшая торчком у стены подушка всё-таки упала — с мягким хлопко́м. Этим-то звуком всё и закончилось. Тело императора замерло недвижно. И жуткая гримаса будто оттиснулась на его лице — как если бы оно было гравюрой безумного англичанина Уильяма Блейка. Застыли и все заговорщики — словно позабыв, кто они такие, для чего явились сюда и что может ожидать их, если их замыслы пойдут прахом. Единственное, что двигалось в покоях императора — это дверная ручка, ходившая вверх-вниз под чьей-то ладонью.
Петр Александрович, вздрогнув, с трудом отвел глаза от чудовищной гримасы на лица Павла. А потом свободной от шпаги левой рукой убрал стул из-под дверной ручки и потянулся, чтобы отодвинуть на двери щеколду.
— Талызин, что вы делаете! — в ужасе воскликнул князь Яшвиль — единственный, кто заметил его движение.
Он ринулся к генерал-лейтенанту и схватил его за руку — за запястье, под обшлагом камзола; пальцы князя были холодные и потные. С отвращением Петр Александрович выдернул руку и толкнул Яшвиля раскрытой ладонью — так, что тот покачнулся, сделал два шажка назад, выронил шпагу и едва удержался на ногах. На лице Владимира Михайловича Яшвиля сперва отобразились обида и изумление, и только потом — мстительный гнев.
— Измена! Талызин — изменник! — прокричал он — так, что Беннигсен, призывавший давеча к тишине, даже вздрогнул; а Яков Скарятин, кинувшийся было снимать шарф со своими инициалами с руки мертвого императора, обернулся, до Павла Петровича не дойдя.
Петр Александрович, уже снова потянувшийся к дверной щеколде, ощутил, как на скулах его дернулись желваки. Не то, чтобы он не считал себя изменником — он понимал, что он изменник, да. Однако совсем не в том измена его состояла, о чем кричал сейчас этот шут гороховый Яшвиль.
— Вы, князь, — выговорил он тихо и ясно, — вольны завтра прислать ко мне, в Лейб-кампанский корпус, своих секундантов. А сейчас благоволите умолкнуть!
Но Яшвиль сделал вид, что он и не услышал о предложенной дуэли. Подобрав с полу шпагу, он метнулся с нею к Талызину — чей клинок был опущен острием вниз. И, вероятно, нанес бы Петру Александровичу удар в незащищенный левый бок — когда б ни штабс-капитан Скарятин. Тот в последний миг успел отбить своей шпагой клинок Яшвиля, а потом встал так, чтобы оказаться между ним и Талызиным.
— Не угодно ли прямо сейчас крестить шпаги, князь — со мною? — вопросил он.
Но до этого всё-таки делоне дошло: подскочил Беннигсен.
— Что вы, господа, что вы! — зашептал он. — Да разве можно — в такой-то момент, когда…
Договорить он не успел. Талызин отпер, наконец, дверь императорской опочивальни. И внутрь тотчас шагнули двое.
— Ну, судари мои, напугали же вы нас! — услыхали все голос графа фон дер Палена — того, чьи мягкие интонации Талызин сумел уловить даже через дверь; из-за плеча графа на всю открывшуюся картину глядел бледный, как тень отца Гамлета, плац-адъютант Аргамаков. — Мы уж думали: коли вы здесь заперлись, то всё пошло не по плану!
Пален словно бы и не видел Талызина, стоявшего в одном шаге от него — как раз таки в нарушение пресловутого плана; впрочем, ясно было: не о таком нарушении граф тревожился.
— Знали бы вы, что мы тут пережили, ваше сиятельство! — Беннигсен от облегчения зашелся нервическим смешком. — Вы бы хоть голос подали — дали бы нам знать, что это вы со своим отрядом там, за дверьми!
Граф Пален хотел было ответить ему, даже рот раскрыл — да так с раззявленным ртом и замер: увидал безжизненное тело императора на полу. С трудом Пален сглотнул слюну, кашлянул, и лишь потом выговорил:
— Матерь Божья, да что же это у него с лицом-то? Чему это он так ухмыляется? Он вообще — жив или?..
Вопрос был странен, но никто ему словно бы и не удивился: заговорщики ведь пульс у императора не проверяли и зеркало к его губам не подносили!
— Ну-ка, принесите сюда лампу! — потребовал граф. — Нужно его с тщанием осмотреть!
— Да, сейчас, сейчас! — засуетился Беннигсен; однако нигде в опочивальне подходящей лампы видно не было, и он выскочил в прихожую, где сейчас толпились и толкались те, кого в Михайловский замок привел Пален.
Тут только граф обратил внимание на Талызина — у которого по-прежнему была обнаженная шпага в руке. Да и Яшвиль со Скарятиным свои шпаги в ножны так и не убрали.
— Что это вы, господа! — попенял им Пален. — Я думал, мне погрезилось, что вы тут вздумали ссориться, а теперь вижу — всё и взаправду так! Прекратите, Бога ради! Разве до того нам сейчас? Спрячьте, спрячьте ваше оружие!
И все трое (Яшвиль — последним) свои шпаги сунули в ножны. Тут подоспел и Беннигсен — с масляной лампой в руках. Пален лампу у него взял и приблизился с нею к императору.
Но прежде, чем граф осветил ею лицо Павла, случилось еще одно происшествие — мелкое и откровенно трагикомичное. Николай Зубов, который теперь глядел на всех победительно, решил, как видно, разжиться сувениром в память о минувшей ночи. Два пальца императора так и лежали на полу. И Николай Александрович наклонился, поднял их с паркета (без малейшей брезгливости) и стал убирать в овальную золотую табакерку, что была у него при себе. Однако пальцы князя мелко подрагивали — то ли от пережитого нервного напряжении, то ли из-за недавней попойки. И, когда он, положив под золотую крышку отсеченные персты, стал убирать табакерку в карман мундира, та у него их руки выскользнула. И упала — но не на пол, а на голову Павлу, оставив глубокую вмятину у того на виске.
— Ох, князь, да что же это вы! — воскликнул Пален. — Убить вы его, что ли, собрались?
При этих словах графа Талызин не расхохотался только потому, что боялся: начни он смеяться — и долго не сумеет остановиться. Не нужно было быть лейб-медиком, чтобы понять: в теле императора к тому моменту оставалось жизни не больше, чем в развалившемся на части вольтеровском кресле. Но и всех остальных замечание Палена ничуть не рассмешило, а менее других — Николая Зубова. Переменившись в лице, тот подобрал с полу тяжелый золотой предмет и принялся отряхивать висок императора — словно рассчитывал таким образом стереть с него отметину, табакеркой оставленную.
Петр Александрович невольно наблюдал за его тщетными усилиями, когда прямо у себя над ухом услыхал встревоженный шепот Яши Скарятина:
— А вы не видали, Петр Александрович, кто забрал мой шарф?
Тут только Талызин заметил, что шарф Скарятина, которым еще пару минут назад была обвязана рука Павла, теперь пропал. На полу рядом с мертвым телом его не было, и ни у кого в руках — тоже.
— Нет, не видал, — тоже шепотом произнес Талызин. — Но вы не переживайте: главное — его не осталось при императоре!
Про себя он подумал, что нужно будет потом вызнать, кто именно скарятинскую вещь забрал. Но — как оказалось, вызнавать что-либо было уже поздно.
А между граф Пален опустился на одно колено, воздев руку с лампой. И принялся всматриваться в лицо покойника, будто и не замечая мельтешения Николая Зубова.
— Что же это он у вас весь в кровоподтеках да в ссадинах? — с укором проговорил граф.
— С ним, ваше сиятельство, удар приключился, — встрял Татаринов. — И он об пол сам бился — мы его не трогали!
— Да полноте — какой же это удар? Это форменный tetanus. — Образованный Пален по-латыни назвал тот недуг, о каком вспоминал недавно и Талызин. — Верный знак: такая вот сардоническая улыбка! И как её теперь убрать-то — он ведь отошел с нею на устах! А нам тело нужно будет показать императрице Марии Федоровне. И еще — в Петропавловском соборе его выставить!..
— Да не переживайте вы так, дражайший Петр Алексеевич! — К графу приблизился Платон Зубов — повеселевший, полный радостного спокойствия, — и взял лампу у Палена, а затем протянул руку, помогая тому встать. — Найдем хорошего гробовщика — и он придаст ему пристойный вид! Время, конечно, на это понадобится. Но нам ведь теперь спешить-то и некуда!
— А вот тут вы решительно не правы, дражайший князь! — раздался вдруг голос, в котором явственно ощущался грассирующий французский выговор. — Поторопиться нам очень даже нужно! Где тот предмет, который вы забрали?
Талызин, обернувшись к дверям, подумал: не зря он вспоминал только что о лейб-медике! Месье Леблан, личный врач императора, был тут как тут: пробирался к своему пациенту, держа в одной руке докторский саквояж, а другую руку простирая к Платону Зубову — явно ожидая, что тот передаст ему требуемую вещь. И Платоша-резвуша тут же вытянул откуда-то из-под камзола перепачканный кровью шарф Скарятина, а потом протянул его лейб-медику с учтивым поклоном — это он-то, который и членам Правительствующего Сената кланяться не стал бы!
При виде этого все остальные расступились — недоумевая, но не препятствуя Леблану в том, что тот мог подойти к императору. И лейб-медик, ловко выхватив шарф у бывшего фаворита Екатерины Великой, шагнул к её сыну, распростертому на полу. Впрочем, сперва он и ещё кое-что сделал: забрал у Николая Зубова золотую табакерку, вытряхнул из неё себе на ладонь императорские пальцы — к которым прилипли крошки табака, — а затем с самым невозмутимые видом вернул золотую вещицу Николаю Александровичу.
Все взирали на Леблана молча, с застывшими от изумления лицами. И только на изогнутых, как лук Купидона, губах Платона Зубова играла едва заметная улыбка довольства.
Между тем Леблан подошёл к императору и опустил рядом с ним, на исцарапанный паркетный пол, свой саквояж. После чего раскрыл его и вытащил оттуда какой-то маленький металлический сосуд с завинчивающейся крышкой — похожий даже не флягу, а на рожок, из каких младенцам дают молоко. Талызин решил: там нюхательная соль. И даже успел поразиться наивности врача — который хотел с её помощью привести в чувство явно умершего пациента.
Однако в своих предположениях генерал-лейтенант Талызин ошибся. Ловко, не выпуская флакончик из руки, Леблан свинтил с него крышку и, перевернув его горлышком вниз, принялся окроплять шарф Скарятина его содержимым. Что находилось внутри — этого Петр Талызин понять не мог. Зато поразительные изменения, которые начали происходить с окропляемым шарфом, видел превосходно: чёрные письмена стали вдруг с него пропадать! Перед тем, как исчезнуть, они вспыхивали на миг тёмным багрянцем, а потом на их месте оставалась ничем не запятнанная белая поверхность.
Талызин даже не смотрел, какое впечатление производит на всех остальных это зрелище — до такой степени оно поглотило его самого. А, между тем, это оказалось только начало! Едва только последние части чёрной надписи, вспыхнув, пропали, как Леблан одним движением бросил шарф на тело императора. И белая шелковая полоса легла поверх него волнистой полосой, укрыв от макушки до пяток. Лишь изуродованным правая рука Павла, из которой больше не сочилась кровь, осталась на виду. И придворный лекарь тут же опустился с нею рядом на колени и низко к ней склонился.
«Он хочет облобызать руку императора!» — мелькнула у Талызина нелепая мысль. Но он вновь ошибся в предположениях — да ещё как!
Лейб-медик нашёл применение отрубленным пальцам Павла, извлеченным из табакерки: приложил их к обезображенной кисти, а потом ещё и плотно прижал к обрубкам, как если бы рассчитывал, что одно приклеится к другому. И Талызин, пожалуй, опять захотел бы рассмеяться, да только — так оно и вышло: отсеченные персты с лёгким чмоканьем, напоминающим звук поцелуя, вдруг приросли к руке императора!
Петр Александрович решил бы, что глаза его обманывают, однако все, кто находился в спальне императора, почти в унисон ахнули — явно увидели то же самое. А когда Талызин отвел взгляд от императора и оглядел сотоварищей-заговорщиков, то на всех лицах прочем одно и то же: выражение удивленного неверия. Петр Александрович поискал глазами Платона Зубова, но тот,похоже, схоронился за спинами своих высокорослых братьев: сам Платоша-резвуша был среднего роста.
И, выискивая князя, Петр Талызин едва не пропустил самое важное. Лишь тогда, когда у всех, кто топтался рядом, одновременно распахнулись и глаза, и рты, он снова перевёл взгляд на тело императора.
Вот только — никакое это теперь было не тело! Павел Петрович, только что лежавший на полу бездыханным, находился теперь в сидячем положении. Сардоническая гримаса пропала с его лица, и её место заняла — вот теперь Талызин и вправду решил, что грезит наяву! — благосклонная улыбка. Император обводил присутствующих безмятежным, почти ласковым взглядом, и, казалось, хотел полюбопытствовать: какая загадочная причина привела в его опочивальни стольких его верных подданных разом?
Петр Александрович окинул взглядом остальных заговорщиков и понял: если Павел Петрович сейчас с ними заговорит, половина из них попросту лишится чувств. Да и он сам, пожалуй, провалится в беспамятство — если только сердце его не остановится раньше.
Но, к огромному счастью для них всех, голос подал не воскресший из мёртвых император — заговорил француз Леблан:
— Господа, государь высоко ценит, что вы решили сегодня навестить его перед отходом ко сну! Однако сейчас просит вас покинуть его спальню: он устал и нуждается в отдыхе.
Талызин подумал: лейб-медик откровенно глумится над ними всеми! Однако Павел тут же подкрепил его речь коротким взмахом правой руки — которая снова стала целой. И в жесте этом не было ни гнева, не угрозы. Казалось, император просто прощается с собравшимися здесь людьми до завтра — словно всё, что происходило с ним только что, из его памяти начисто выветрилось.
И в тот же миг две мысли посетили Талызина почти одновременно:
«Может, и выветрилось!»
«А, может, происходило это и не с ним!…»
Он так и впился взглядом в лицо Павла Петровича, ища знаки: кто сидит сейчас на полу в порванной ночной рубашке — прежний император? Или всё-таки — новый?
Однако ничего толком понять не сумел.
Прощальный жест нового Павла Петровича словно развеял охватившее недавних заговорщиков тревожное наваждение. Все разом выдохнули и разом же задвигались, засуетились. Те, кто был в императорской спальни, заспешили в прихожую, в то время как те, кто оставался в прихожей, заглядывали внутрь, дабы узреть: что же там произошло? Так что в дверях поначалу возник затор, потом пошло некое коловращение, и Петр Александрович Талызин — под общий шумок — молча вышел прочь. И затем, пройдя по винтовой лестнице и по знакомым ему переходам, никем не останавливаемый, покинул замок.