Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай не успел ещё Самсону ответить, а к ним уже подскочили все остальные. И первой — Лара. Облачаться в дамское платье она отказалась наотрез. Заявила, что запутается в длинной юбке, упадёт и расшибет себе голову. А Михаилу Афанасьевича придётся потом с ней возиться: лечить её. Так что теперь на невесте Николая был тёмно-синий короткий фрак с завышенной талией и стояче-отложным воротником, белая рубашка и жемчужно-серые панталоны. Для неё удалось даже прикупить высокие сапоги подходящего размера. И теперь она со своим русыми волосами до плеч походила на красивого стройного юношу, а не на девицу.

— Коля, ты сам-то цел? — она схватила Скрябина за свободную руку, но потом посмотрела ещё и на Талызина: — Вы оба целы, я надеюсь?

И Николай, бросив взгляд исподлобья на бывшего генерал-лейтенанта, стиснул зубы — чтобы только не отпустить какую-нибудь скверную шутку по его поводу. Не слепой же был он, следователь по особо важным делам Скрябин — видел, какими глазами Петр Талызин смотрит на Ларису!

— Мы целы, не волнуйся! — ответил Николай за них двоих.

И тут же они передали бесчувственного «языка» с рук на руки подоспевшим Давыденко и Кедрову. Они оба облачились в однобортные сюртуки простого покроя с бриджами и сапогами, но на Мише одежда с чужого плеча слегка болталась, а вот на Самсоне сидела в обтяжку. Даже два минувших дня, когда им всем пришлось поститься, на комплекции Давыденко не сказались. Так что Скрябин сказал ему без особых угрызений совести:

— Увы, никакой еды раздобыть не получилось! Мы были на Красной площади, а у тамошних лоточников золотой червонец не разменяешь.

На миг Николаю вспомнилась убитая девчонка-разносчица с её пирожками. И бывшего старшего лейтенанта госбезопасности даже слегка замутило. У него в голове возникла безобразная картина: как они с Талызиным стали бы собирать с тротуара рассыпавшиеся пирожки, проверяя, чтобы не попадались те, которые перепачканы кровью.

Но голод не тетка, и у Самсона от разочарования вытянулось лицо. Однако ничего высказать вслух он не успел: к ним уже поспешал Михаил Афанасьевич, накинувший перед тем на длинный библиотечный стол одну из бархатных портьер, сорванных и брошенных на пол французами. И теперь их доктор быстро проговорил:

— Давайте-ка, Самсон, мы для начала займемся этим языком — чтобы он и вправду смог нам что-либо рассказать. Укладывайте его на стол, но жгут пока не снимайте!

И Давыденко с Кедровым поволокли француза в центр библиотеки — благо, стол был установлен так, что на него как раз падал свет, лившийся из ближайшего высокого окна.Оставалось надеяться, что поможет Михаилу Афанасьевичу: позволит спасти жизнь нежданному пациенту.

А вот Петра Талызина явно куда больше волновало другое.

— Мы только обрывок вашего разговора успели услышать, — повернулся он к Булгакову. — Вы что-то про солнечное затмение говорили?

Но их доктор уже осматривал раненого, так что в разговор вступила Лара:

— Михаил Афанасьевич услышал, как прохожие на улице говорят о затмении, которое случилось тут в июне текущего года — как раз тогда, когда началось наполеоновское нашествие. И вывел теорию, что точка времени, в вторую мы попали — это не 1812 год.

— Да, это мы поняли, — кивнул Николай, а потом и сам обратился к Булгакову: — Как думаете, Михаил Афанасьевич, скоро это субъект придёт в сознание, чтобы мы могли его допросить?

Доктор ответил ему, даже не оборачиваясь. Дезинфицировал в этот момент руки, на которые ему лил коньяк из маленького дубового бочонка Миша Кедров. Уж в чём, в чём, а в спиртосодержащих жидкостях у них недостатка не было!

— Я ответил бы вам, если был бы ясновидящим, как некоторые из вас. — Даже полусогнутая спина Михаила Афанасьевича приняла, казалось, язвительный вид. — А сейчас я могу сказать вам лишь что, мне понадобится большая игла и нитки. Можно самые обычные, портновские. Но сперва кому-то придётся простерилизовать каминные щипцы — иначе я не смогу извлечь осколок из ноги языка. — И потом прибавил, повернувшись всё-таки к Николаю: — Те двое, между прочим, говорили: затмение заранее предсказал какой-то североамериканский индеец.

И Скрябин ощутил, как губы его сами собой растягиваются в улыбке. Впервые за этот чёртов день он ощутил, что доволен!

— Про ногу языка — это вы, Михаил Афанасьевич, здорово завернули, — проговорил он, копируя тон человека, которого про себя с величайшим почтением именовал Мастером: ещё в прежней Москве прочел рукопись его романа. — Можно сказать: новое слово в науке анатомии! Но год, в который мы попали, я вам теперь и сам смогу вам назвать. Даже ясновидение мне для этого не понадобится.

2

— История с этим пророчеством в своё время наделала немало шума, — сказал Николай Скрябин. — Среди белых американцев — бостонцев, как их именовали в Российской империи, — многие просто потешались над индейцем Тенскватавой из племени шауни, который всех заверял, что вскоре солнце погаснет посреди дня. Называли индейского лидера шарлатаном. Хотя потом, когда предсказанное им затмение и вправду случилось, за ним закрепилось прозвание Пророк Шауни.

Они все сидели в библиотеке талызинского дома, где Михаил Афанасьевич Булгаков только-только закончил хирургическую операцию, в которой ему ассистировала Лара: извлек осколок чугунной гранаты из бедра француза и зашил рану. Николай опасался: юнец от боли придёт в себя, начнёт орать, а по Воздвиженке в любой момент мог пройти французский патруль. Самсон Давыденко предлагал перенести пленника в винный погреб, и Николай склонен был его предложение поддержать, да Михаил Афанасьевич запротестовал. Сказал, что без света он не сможет заняться раной француза. А после хирургических манипуляций тащить его пациента на руках в подвал тоже оказалось нельзя: могли разойтись швы, и вновь открылось бы кровотечение.

Но, по счастью, пока всё шло сносно. Сапёр, чью накладную бороду Скрябин для чего-то сунул в карман своего сюртука, до сих пор оставался без сознания. Что, конечно, тоже внушало тревогу — но не потому, что Николаю требовалось подтверждение собственной догадки. Он и так в ней не сомневался.

— Да не томи уже, Колька! — Его друг Миша Кедров явно потерял терпение. — Говори уже: какой сейчас год?

И Скрябин, выдержав-таки ещё одну паузу — но всего в пару секунд — выговорил:

— То затмение, которое предсказал Тенскватава, случилось 16 июня 1806 года.

— Тысяча восемьсот шестого! — ахнула Лара. — А Наполеон уже занял Москву! И Ростопчин стал московским генерал-губернатором, хотя у нас он получил это назначение только в тысяча восемьсот двенадцатом! Хотя, — девушка помрачнела, — граф Ростопчин был ведь в большой милости у императора Павла. И, раз уж тот остался на троне, то и назначение своему выдвиженцу мог устроить.

— И особенно, — подхватил Николай, которому больше уже не хотелось улыбаться, — если Павел планировал соглашательство с Бонапартом. Ему нужен был в Москве свой человек, который не вздумал бы своевольничать.

А Лара, качая головой, повернулась к Булгакову:

— Вот вы, Михаил Афанасьевич, вспоминали «Войну и мир». А кто тут, спрашивается, поднимет дубину народной войны? Денис Давыдов, основатель партизанского движения, в 1806 году был безвестным поручиком в Белорусском гусарском полку — даже адъютантом Багратиона ещё не стал. Я в институте писала о Давыдове курсовую работу — я знаю! Кого он мог бы за собой повести?

— Да что Давыдов, дражайшая Лариса Владимировна! — тут же вклинился в разговор Талызин, и Николаю захотелось за дражайшую вмазать сотоварищу по физиономии. — Кутузов в 1806 году был фактически изгнан из армии: отправлен военным губернатором в Киев!

Но Лара тут же с ним заспорила — на что Талызин, быть может, и рассчитывал, стремясь втянуть её в разговор:

— А вот не факт, Петр Александрович, что здесь карьера Кутузова будет аналогичной! Не забывайте: его удалил из армии император Александр Первый. Потому что проникся, к нему страшной неприязнью после Аустерлица.Кутузов был против этого сражения, а молодой император обвинил его в трусости и сам возглавил войска. Результат: получил разгром, какого русская армия с самой Нарвы не видела! Ну, а здесь-то Александра нет на троне. Да и Аустерлицкой битвы, быть может, не случилось.

А Николай подумал: даже если бы при вторжении Наполеона во главе армии находился Михаил Илларионович Кутузов, воле императора Павла он всё равно ничего противопоставить не сумел бы. А Павел Первый решил перед Наполеоном капитулировать. В том сомневаться не приходилось. Потому Корсиканец и решил начать войну с Российской империей на шесть лет раньше, чем там — у них. Знал: он не проиграет. Оставался только вопрос: откуда он это знал?

— Так нам надо допросить нашего «языка» — узнать: была здесь эта самая битва или нет! — вступил между тем в беседу Самсон, который до этого занимался тем, что пытался размочить в чашке с красным вином закаменевшую галету. — Может, Михаил Афанасьевич, — обратился он к Булгакову, — нам ему помочь прийти в себя? Водой его, к примеру, облить?

У Мастера насмешливо дрогнули губы, но давать Самсону отповедь ему не пришлось. Французский сапёр будто почувствовал, что говорят он нём: вдруг привстал над столом, где его так и оставили лежать, и принялся что-то говорить. Но так быстро и бессвязно, что Николай, хоть и знал французский язык (неплохо, как он сам считал), в этом лепетании никакого смысла уловить не мог.

А вот Петр Талызин — иное дело. Ещё бы: в его истинные времена все русские аристократы были франкофонами! Так повелось ещё со времён императрицы Елизаветы Петровны, которая первая ввела в России моду на французскую речь. И теперь Петр Александрович моментально подскочил к их языку. Склонился к самому его лицу, ловя бессвязные — с точки зрения Николая — слова.

Остальные тоже повскакивали со своих мест — поспешили к французу: все встали вокруг него.

— Ну, что там? Что он говорит? — спросил Самсон, который французским языком уж точно не владел.

Но Талызин некоторое время молчал — только слушал. А когда, наконец, распрямился и повернулся к остальным, на его татарских скулах — явно доставшихся в наследство от далекого предка-ордынца — играли желваки.

— Он говорит, — медленно произнёс Петр Александрович, — что всех нас ждёт гильотина. Как и нашего наследного принца, которого обезглавят на ней первым. Для того её и возводят на Красной площади. А потом будет взорван стоящий рядом храм — дабы он своей языческой пестротой не оскорблял взоры истинных христиан.

— А истинные христиане, — протянул Булгаков, — это, надо полагать, палачи господина Бонапарта?

А вот Лара — та мгновенно уловила главное.

— Наследного принца — то есть, цесаревича Александра?

Раненный сапёр явно понял, что означает имя Александр — осклабился. И Скрябин заметил, как сжались кулаки Самсона Давыденко: тот явно возжелал стереть ухмылку с лица их пленника. Кедров же повернулся к Михаилу Афанасьевичу:

— Может, он бредит? Как думаете?

Но раньше, чем Булгаков ответил, Николай повернулся к Талызину — не рискнул сам задать тот вопрос, который в действительности один только и был сейчас важен. Побоялся, что из-за взвинченности нервов сформулирует что-то неверно.

— Спросите у него: цесаревич Александр захвачен французами? И, если да, то где его держат?

Впрочем, в ответе на первую часть вопроса Николай почти не сомневался. И слова, которые четко и раздельно выговорил француз, он отлично понял:

— Да, принц Александр в руках нашего императора. Но куда вашего принца поместили, я не знаю. А если бы и знал — вам не сообщил бы.

То, что юнец этот был упрям, Николай с самого начала понял. Но всё же, всё же… Сказал ли он им сейчас правду? И как далеко он, бывший старший лейтенант госбезопасности, готов был зайти, чтобы это выяснить?

Но раньше, чем он свою мысль додумал, с Воздвиженки донесся топот копыт, разноголосое ржание, а с ними вместе — и громкая французская речь.Мимо их дома следовал явно не давыдовский эскадрон гусар летучих!

3

— Надо убрать его отсюда! — Николай первым шагнул к французу, и даже Михаил Афанасьевич не попытался его остановить.

Раненого тут же попытались приподнять: Кедров и Давыденко подхватили его вместе со Скрябиным. Но — они опоздали. Юнец во всё горло завопил:

— Par ici! À l’aide! Ils sont là![4]

И, хоть Самсон уже в следующий миг зажал ему рот широченной ладонью, крик сапёра на улице наверняка услышали: перестук копыт по брусчатке замедлился, а потом послышались изумленные возгласы французов, которых в недобрый час сюда принесло. Николай метнулся к ближайшему окну, припал к стене рядом с ним, а затем чуть подвинулся в сторону: выглянул наружу.

Прямо под стеной застыл, придерживая лошадей, отряд из двух десятков конных гренадер. И медвежьи их шапки колыхались из стороны в сторону, когда они, запрокинув головы, пытались заглянуть в окна талызинского дома. Оказались ли тут те самые солдаты, которые давеча караулили графа Ростопчина, пока тот зачитывал паскудное воззвание Павла Петровича? Скрябин почему-то думал, что да. Однако это не имело сейчас ни малейшего значения. Пройдёт минута, в лучшем случае — две, и они вломятся в дом.

— Талызин, выводите всех через чёрный ход! — Николай произнес это почти беззвучно, однако его услышали все.

— А ты?

— А с ним — что?

Вопросы Лары и Самсона практически наложились один на другой.

Николай повернулся к Булгакову:

— Михаил Афанасьевич, я понимаю — вы давали клятву Гиппократа, но сейчас нужно, чтобы вы ненадолго пережали вашему пациенту сонную артерию. — Скрябин взмахнул рукой, упреждая протесты их доктора. — Убивать его не нужно, но он должен снова впасть в беспамятство. Я бы сам всё сделал, да боюсь — могу перестараться…

— Позвольте мне. — Талызин шагнул к французу раньше, чем Булгаков успел ответить, быстро положил языку руку на шею слева и надавил. — Мне случалось проделывать такое и раньше.

Никто не спросил его, при каких обстоятельствах он это делал — вряд ли Петр Талызин ответил бы им. Да и не было у них на расспросы даже нескольких лишних секунд. Веки пленника затрепетали, а потом глаза его закрылись, тело заметно обмякло, и Самсон отвел ладонь от его рта: кричать юноша больше не пытался.

— Хватит, Петр Александрович! — воскликнул Булгаков — но тоже ухитрился сделать это шепотом. — Отпустите его!

Талызин, однако, ещё недолго подержал руку на шее их пленника. Но потом всё-таки сделал шаг назад — бросил взгляд на Скрябина:

— А вы-то что задумали?

— Я их немного задержу. Не волнуйся, — Николай повернулся к Ларе, которая явно собралась ему возразить, — я всего лишь выгадаю для вас пару минут. Сдаваться в плен я не планирую. Я не Пьер Безухов — с маршалом Даву встречаться не желаю. — Он собрался улыбнуться, но ощутил: губы его словно заледенели — не подчинились ему. — Встретимся на Моховой, напротив дома Пашкова.

Они все почти в унисон кивнули: слава Богу, не стали растрачивать время на споры. И один за другим выскочили в коридор, Лара — после всех. Скрябин перевёл дух, когда она, наконец, вышла — хоть и одарив его длинным, напряженным взглядом. Он опасался: она откажется уйти, и это порушит его план.Да и Кедров задержался в дверях, когда выходил:посмотрел на друга вопросительно. Но Николай коротко помотал головой, и Мишка, хоть и нахмурился, тоже отправился прочь со всеми вместе.

И, едва Скрябин остался один, как сразу же кинулся к столу, на котором лежал раненый француз, опять — бесчувственный,больше похожий на манекен, чем на человека. Но, главное, там же, на столе стоял коньячный бочонок, содержимым которого Булгаков дезинфицировал руки. И, когда Скрябин эту ёмкость схватил, то по её весу понял: она заполнена ещё более чем наполовину.

Он сунул руку в карман сюртука и на миг похолодел, подумав, что мог ненароком обронить тот предмет. Но нет: коробок спичек фабрики «Гигант»,при помощи которых Николай не поджигал фитиль старинной гранаты, никуда не делся.

С бочонком под мышкой и спичками в руках он метнулся к окну, под которым только что видел конных гренадер. Однако те уже переместились чуть дальше: к полукруглой арке, в которой находились выходившие на Воздвиженку парадные двери дома. Конечно,такая смена дислокации создавала ему неудобства, но — мелкие. Пока что Скрябин хорошо видел свои цели. Однако это в любой момент могло измениться. Трое гренадер спешились, и один из них уже вскидывал ружье, явно собираясь врезать его прикладом по дверному полотну. Два дня назад Николай и его спутники забаррикадировали эту дверь поломанной мебелью, однако надолго гвардейцев Бонапарта это вряд ли задержало бы.

И Скрябин почти не глядя зажег одну из спичек, а затем выбил оконное стекло днищем дубового бочонка. Он лишь придерживал его одной рукой — действовал главным образом при помощи своего дара. Рассыпчатый звон стекла оказался оглушительным,но Николаю это пришлось кстати: французы в медвежьих шапках все повернули на этот звук головы. И бывший старший лейтенант госбезопасности тут же послал бочонок в сторону французов. Снова не рукой, разумеется: такой бросок по неправильной дуге обычным способом ему ни за что не удалось бы сделать. И за ту долю секунды, что ёмкость с коньяком находилась в воздухе, Николай развалил её на части: сорвал обручи, скреплявшие дубовые дощечки.

До Скрябина донесся несильный запах, напоминавший одновременно мёд и ладан.А в следующий миг синие мундиры трёх гренадер, что стояли возле входа в дом, окатило темно-янтарной жидкостью. И Николай — по уже намеченной дуге — метнул горящую спичку.

Она пролетела примерно половину пути, неся на кончике трепещущий оранжевый огонёк. А потом — погасла.