Москва. Нашествие Наполеона
Николай успел заметить: к Ильинке, за мальчишкой, который запустил яблоком в Ростопчина, не побежал никто. Так что их с Талызиным задумка сработала: внимание они на себя отвлекли. Но — порадоваться они могли только этому.
Едва они оказались за Спасскими воротами, Скрябин уразумел: бежать на территорию Кремля было ошибкой. Да, его топографию Николай и Петр Александрович хорошо знали. В отличие, скажем, от расположения бесчисленных торговых лавок Великого посада, находившегося там, где в Москве 1939 года располагался ГУМ. В посадских закоулках, конечно, французы легко могли заплутать, но и Скрябин с Талызиным — тоже! Даже Петр Александрович в прежней Москве бывал только наездами — городскую застройку начала XIX века знал постольку-поскольку. И вот вышел бы номер, если бы они двое, сделав по проулкам посада крюк, сами выбежали бы навстречу своим преследователям!
Но главное, почему они с Талызиным без обсуждения ринулись в сторону Кремля, было то, что даже сквозь Спасские ворота они видели: за кремлевскими стенами сновал народ. Да не просто народ: французские военные. И уж там-то преследователи наверняка не решились бы стрелять по беглецам. Угодить в гражданского — это сопутствующий ущерб. А застрелить своего товарища — верный военный трибунал.
Так что Скрябин и Талызин промчались мимо дворца Сената и выскочили на Сенатскую площадь, не услышав позади себя ни единого выстрела. Николай, снова оглянувшись, увидел: чёрные, с красными погонами, сапёры одной колонной бегут за ними следом. Взять в «клещи» их двоих не пытаются: явно не обучены тактике преследования. И мушкетоны держат наперевес, что, возможно, отчасти замедляет их бег. Хотя расстояние между ними и беглецами всё равно сокращается. Но зато остальные солдаты и офицеры наполеоновской армии присоединяться к погоне явно не спешат. Ибо заняты другим делом: одни выгружают с подвод зарядные ящики — осторожно и без поспешности, а другие отдают команды и указывают, где размещать смертоносный груз.
— К Троицкой башне! — коротко бросил Талызин.
И Николай тотчас понял его замысел. Однако почти не запомнил, как они пересекли Троицкую площадь, как миновали здание Арсенала, и как через нужную им башню выбежали на Троицкий мост. Удивительное дело: никто не попытался преградить им дорогу. Оккупанты, которые минировали Кремль, явно не предполагали, что на его территорию проникли нарушители. А саперы-преследователи не рискнули отвлекать их своими криками и требовать помощи в поимке двух непонятных субъектов. Работа с порохом — это было дело посерьезнее.
Александровского сада в этой Москве ещё не существовало. На его месте протекала небольшая речка Неглинная, через которую и перекинули Троицкий мост. Когда Скрябин и Талызин выбежали на него — почти бок о бок — сзади донеслись крики их преследователей:
— Attendez! Sinon, on va tirer![3]
Но огонь по ним пока что не открывали. В Троицкую башню наверняка тоже занесли ящики с порохом, и превращать самих себя в фейерверк саперы явно не желали.
— Мы не можем вернуться, пока они у нас на хвосте! — слегка задыхаясь, выговорил Николай.
Талызин лишь кивнул в ответ: он и сам это понимал. Так что, когда они через башню Кутафью выскочили на другой берег Неглинки и очутились на Моховой улице, то миновали пересечение с ней Воздвиженки. И свернули в ту сторону, где впоследствии возвели здание Манежа, а пока что теснились бесчисленные лавки, торговавшие дровами. А также — мхом, которым конопатили щели в стенах бревенчатых домов. Не зря же эту улицу нарекли Моховой!
И вот теперь Скрябин стоял возле одной из таких лавок, будто нарочно подставляя себя под выстрелы. Чуть позади него лежала с раскинутыми руками — словно в последней попытке удержать выпадавшие из короба пирожки — убитая девчонка-разносчица. А в десятке шагов перед ним припал левой щекой к земле французский сапёр, над правым виском которого так и стоял торчком короткий мушкетон. Но, по крайней мере, толпа горожан вокруг них теперь рассеялась: после гибели девчонки, после надсадного визга бабы, отзвуки которого всё ещё доносились до Скрябина, но постепенно отдалялись.
А вот остальные французы пальбу свою на время остановили. И Скрябин подумал сперва: это непонятная гибель товарища вогнала их в ступор. Подумал даже: а не воспользоваться ли ему этим? Не выхватить ли, пока такая есть возможность, свой «ТТ» из-под сюртука и…
Но тут он вдруг уразумел, почему не двигаются французы. Убитая девчонка не только пирожки разносила, как оказалось. И те, кто снаряжал её короб, явно не вняли павловскому манифесту. Так что сейчас к ногам Николая подкатился по тротуару выпавший из-под пирожков предмет: чугунный шар с не слишком длинным фитилем. (Так вот почему короб девчонки казался таким тяжёлым!..) Могла бы эта примитивная граната взорваться просто от падения? Пожалуй что, вряд ли. А вот если бы в неё угодила пуля — это было бы иное дело.
— Скрябин, подожгите фитиль, и бежим отсюда! — прокричал Талызин, о котором бывший старший лейтенант госбезопасности почти позабыл. — Ловите спички!
«Не нужно!» — хотел было крикнуть в ответ Николай, но — передумал. Спички калужской фабрики «Гигант», попавшие сюда из Москвы 1939 года, тоже могли сыграть свою роль. Скрябин поймал коробок на лету, выхватил две спички сразу — пламя должно было быть заметным! — и, чиркнув ими, опустился на одно колено. А потом поднес руку с горящими спичками к фитилю на чугунном шаре.
Николай читал, что для метания таких гранат и набирали когда-то рослых дюжих молодцев в гренадерские полки. А ещё — он видел в каком-то историческом фильме, как подобная граната, фитиль у которой был подожжен, крутилась юлой на земле, прежде чем разлететься на осколки.
Нет, Скрябин не собирался поджигать фитиль, не зная точно: через сколько времени при такой его длине случится взрыв? И хотел всего лишь разыграть небольшое представление. Он поднес руку с горящими спичками к запальному шнуру, а потом тотчас же толкнул чугунный шар, придав ему и движение, и вращение — не рукой, а при помощи своего дара.
Конечно, французы могли заметить подвох — запал-то не горел, разбрасывая искры! Но, во-первых, примитивная граната крутилась чуть ли не как пропеллер самолёта — Николай уж постарался это обеспечить. Так что непросто было бы хоть что-то ясно рассмотреть. А, во-вторых, у солдат инстинкт сработал раньше разума, на что Скрябин и рассчитывал. Один из сапёров — офицер, по-видимому, — выкрикнул что-то, наверняка приказывая отступать. Но ещё раньше его команды чёрные бойцы ринулись прочь с неимоверной прытью.
Все, кроме одного.
Один из бородачей — рыжеватая растительность на его лице как-то странно топорщилась — почему-то не сдвинулся с места. И взял низкий прицел на короткоствольном мушкете, метя в голову Николаю, так и стоявшему на одном колене.
— Скрябин, в сторону! — крикнул Талызин, явно тоже видевший всё.
И краем периферийного зрения Николай уловил: его сотоварищ сунул руку в карман собственного сюртука — где и у него находился пистолет.
Но выстрелить, конечно, Петр Александрович не успел. Да и Николай не сумел бы уйти из-под пули: с одной стороны от него находилась стена дровяной лавки, с другой — валялся короб убитой разносчицы. И старший лейтенант госбезопасности сделал то единственное, что мог: ударил по низко опущенному стволу мушкетона.
Выстрел прогремел моментально, но пуля ушла в землю. Точнее — ушла бы. Но Моховую замостили булыжником, по которому пуля и чиркнула, высекая искры. В тот самый момент, когда рядом с ней оказалась круглая чугунная граната, запущенная Николаем.
Их с Талызиным спасло лишь то, что от сапера с рыжеватой бородой они оба находились примерно в десятке шагов. И, когда громыхнуло, их обоих просто отбросило взрывной волной. Скрябин, стоявший на одном колене, почти и ушибов не получил. Просто завалился на спину, успев сгруппироваться — так что затылком о булыжники не грянулся. Петру Александровичу повезло меньше: его впечатало боком в бревенчатую стену той самой дровяной лавки. Но и он уже вставал на четвереньки, и только мотал головой — как видно, слегка контуженный.
А вот французскому саперу и вправду не повезло.
Чугунный шар при взрыве образовал всего пять или шесть осколков. Но один из них — возможно, не самый большой — угодил французу в правую ногу: в бедро. Николай увидел, как человек с рыжеватой бородой покачнулся, и как окрасились кровью его походные брюки из синей материи. И как оранжевый фартук, так и остававшийся на стрелке, тоже покрылся мелкими брызгами цвета вишнёвого сока.
«Наверное, бедренная артерия всё-таки не повреждена, раз кровь — не ярко-алая», — мелькнуло в голове у Николая. Однако штанина стрелка всё равно моментально промокла.
Француз охнул и повалился навзничь — так и не выпустив из рук свой разряженный мушкетон. И Скрябин, кое-как поднявшись, подошёл к раненому — который воззрился на него с ужасом и ненавистью. А потом глаза его закатились: он лишился чувств.
Тут только Николай понял, отчего борода француза имела такой несуразный вид. Быстро наклонившись к раненному стрелку, он потянул за неё — и рыжеватые космы остались у него в руке. А на лице сапера — тому, вероятно, и восемнадцати лет ещё не исполнилось, — волосяного покрова не обнаружилось вовсе.
— Я слышал о таком, — услышал Николай у себя за спиной голос приковылявшего к нему Талызина. — Ради соблюдения традиций те французские саперы, у которых бород не было, носили накладные. Но что, скажите на милость, мы станем теперь с этим юнцом делать, а, Скрябин?
Михаил Афанасьевич Булгаков, которому в 1939 году исполнилось сорок восемь, разглядывал собственное отражение в запылённом стекле талызинского дома на Воздвиженке. И едва узнавал самого себя. Причем дело состояло даже не в том, что вчера все они сумели обзавестись одеждой начала девятнадцатого века, и сейчас на Булгакове был довольно элегантный, хоть и не новый чёрный фрак с белым галстуком и пёстрым жилетом. В этом здесь и сейчас Михаил Афанасьевич выглядел мужчиной лет примерно тридцати пяти. Седины в его русых волосах не просматривалось. Кожа на лице имела здоровый матовый оттенок. Но, главное: его глаза видели это великолепно! А ведь ещё недавно зрение отказало ему на девять десятых. И Михаил Булгаков, окончивший когда-то медицинский факультет Киевского университета, отлично знал, что это означает. Вскоре его ожидала бы полная слепота. Нефросклероз — наследственный недуг, от которого его отец скончался именно в возрасте сорока восьми лет! — настиг и его самого.
А теперь выходило: совершив побег из своей Москвы, он, забросивший практику врач и не любимый властями литератор, каким-то образом сбежал и от страшной болезни. А ещё, получается, сбежал и от своей жены Елены — даже если вовсе не собирался этого делать.
Так что теперь возникало два вопроса. Первый: сможет ли он вернуться обратно? И второй: что станется с ним, если он всё-таки вернётся?
Михаил Афанасьевич настолько погрузился в собственные размышления, что почти перестал смотреть на улицу из окна второго этажа, перед которым он стоял. А ведь он пришёл сюда, оставив в библиотеке своих спутников, чтобы поглядеть: не возвращаются ли из своей вылазки Николай Скрябин, бывший сотрудник НКВД СССР, и Петр Александрович Талызин, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка и сын человека, который возвел этот дом в 1787 году.
Следовало признать: всем им просто удивительно повезло, что Александр Федорович Талызин был не только сказочно богатым человеком, но и большим оригиналом. В своем доме он оборудовал несколько тайников и секретных помещений, которых французские мародеры не сумели отыскать. А вот его сын Петр был о них прекрасно осведомлен. Так что из одного тайника он извлек пергаментный сверток, в котором обнаружили две сотни екатерининских золотых империалов. А в подвале разблокировал потайную дверцу, ведшую в винный погреб. Где хранились не только покрывшиеся пылью и паутиной бутылки, но и бесчисленные коробки с любимой закуской Александра Федоровича Талызина: французскими флотскими галетами, которые он обожал размачивать в вине. И уже два дня этот продукт, который долгие годы мог храниться без всякой порчи, составлял почти единственный рацион собравшихся на Воздвиженке переселенцев.
Да, вчера Петр Талызин выбрался ненадолго в город. И потратил один из полновесных золотых червонцев, купив с рук на эту сумму не только одежду на них всех — пусть не новую, но вполне добротную, — но и кое-что из провизии: свежий хлеб, сыр и даже жареную курицу. Однако им, страшно оголодавшим, принесенной еды оказалось на один зуб. Так что, когда двое из них отправились производить разведку, остальные — да и сам Михаил Афанасьевич — очень даже рассчитывали, что и съестного они раздобудут.
Конечно, Николай Скрябин и Петр Талызин могли пробираться к их резиденции на Воздвиженке задними дворами. И войти они должны были через чёрный ход, но Булгаков решил: нужно хотя бы из окна этот город осмотреть. Увидеть воочию, какой была Москва, которую описал Лев Толстой в «Войне и мире». Великом романе, театральную инсценировку которого несколько лет готовил уже он, Михаил Булгаков. Вот только — замысел его так и остался на бумаге. Ни БДТ, заказавший ему эту работу, ни иные театры не пожелали ставить толстовскую эпопею в его переложении. А потом — как будто в насмешку! — Большой театр ещё и предложил ему написать либретто к опере «1812 год». Которая также поставлена не была.
— Какой сюрприз, надо же! — Михаил Афанасьевич сам подивился тому, сколько горечи прозвучало в его собственном голосе, когда он едва слышно это произнёс.
И тут же он с удивлением понял: до него доносятся и два чужих голоса, которые тоже выговаривают слова с горьким сарказмом. В окне второго этажа, возле которого он сидел, оказались выбитыми огромные стеклянные клинья. А сейчас на тротуаре под этим окном разговаривали двое москвичей, понятия не имевших, что в разгромленном французами доме их кто-то может слышать.
— А я, сударь мой, предупреждал вас: грядут страшные времена! — вещал один из говоривших. — Один североамериканский индейский вождь сделал предсказание: в июне нынешнего года случится солнечное затмение. И всё сбылось: на целых пять минут солнце погасло прямо посреди дня! Ну, разве случайность, что в том же месяце Буонапарте вторгся в Отечество наше?
— Притянуто за уши! — возражал другой. — А если бы затмения не случилось, то что? Корсиканец переменил бы свои планы?
Первый тут же взялся что-то ему отвечать, но Михаил Афанасьевич этих двоих уже не слушал. Он отпрянул от окна так резко, что забеспокоился даже: а не заметят ли те двое его промелькнувшую тень? Однако говоруны явно были слишком увлечены своей дискуссией. А доктор Булгаков, ринувшись к дверям запустелой комнаты, выскочил из неё и чуть ли не бегом устремился в библиотеку. И распахнул её двери со словами:
— Мы все ошибались, друзья мои! Нам заморочило головы то, что в манифесте Павла не было даты! Но нам нужно срочно раздобыть астрономический календарь!..
Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко, сидевшие на раскуроченных стульях, все разом повернули в его сторону головы. И, пожалуй, во взглядах всех троих читалось одно: опасение за его, доктора Булгакова, рассудок. А, может быть, мысль: не переборщил ли он с бургундским вином, в котором размачивал закаменевшие галеты?
— Астрономический календарь? — осторожно переспросила невеста Николая Скрябина. — Он для чего-то может нам пригодиться?
— Более чем, Лариса Владимировна! — Булгаков сделал несколько шагов вперёд, выходя на середину библиотеки; просто не мог удержаться: имелась у него актерская жилка, что уж там говорить. — Да вы и сами это поймете, если вспомните про два солнца из «Войны и мира».
— Два солнца? — переспросил Самсон. — В каком смысле?
— Не думайте, что я умом тронулся, Самсон Иванович! Да вот — Лариса Владимировна, кажется, меня уже поняла.
И точно: Лара дважды кивнула, проговорила:
— Ну да! Первое: солнце Аустерлица. Оно стало символом победы Бонапарта над русской армией. А второе: солнце над Бородинским полем, о котором Лев Толстой написал, оно било косыми лучами в лицо Наполеона.То есть: выступало против захватчиков.
— И это не выдумка Толстого, уж можете мне поверить! — Михаил Афанасьевич почти против воли расплылся в довольной улыбке. — Я точно знаю: Толстой ездил на Бородинское поле именно в сентябре — чтобы его наблюдения совпали с датой сражения. И проводил замеры: под каким углом ложились тени и, соответственно, били солнечные лучи.
— Я согласна: солнце — важнейший в «Войне и мире» символ, — медленно проговорила Лара, глядя на Михаила Афанасьевича с любопытством и даже, пожалуй, с некоторым предвкушением: как на фокусника, готовящегося что-то извлечь из шляпы. — Но нам-то это что даёт?
— Только одно. — Михаил Афанасьевич выпрямился и даже заложил одну руку за спину, умышленно принимая картинную позу. — То, что мы с вами — не в тысяча восемьсот двенадцатом году. Ибо, случись затменье солнца в один месяц с вторжением Наполеона в Россию, Толстой уж всяко написал бы об этом. А в «Войне и мире» ничего такого и в помине нет!
Кедров явно всё понял — вскочил с ободранного стула:
— Вы как-то узнали, что здесь было затмение в июне этого года? Но астрономический календарь — это боюсь, не то, что нам нужно.
— Скорее всего, сведения о солнечных затмениях публиковались в трудах учёных-астрономов уже постфактум, — поддержала Кедрова Лара. — Здесь рядом — здание Московского университета! А при нём — редакция «Московских ведомостей». Если мы сумеем туда попасть и отыскать подшивку газет за июнь, то вполне можем…
Но её перебил Самсон, тоже поднявшийся резко на ноги:
— Да какие редакции, какие календари!.. На что они нам сдались, товарищи дорогие? Выйдем на улицу да спросим первого попавшегося прохожего: какой сейчас год? Тут же всё и узнаем!
Лейтенант госбезопасности Давыденко чем-то напоминал Булгакову генерала Григория Чарноту из его пьесы «Бег», которая (Какое совпадение!) тоже так и не была поставлена.
— Вот уж воистину: на всякого мудреца довольно простоты! — Михаил Афанасьевич покрутил головой, потешаясь над самим собой.
И тут от дверей библиотеки, так и оставшихся распахнутыми в коридор, донесся чуть насмешливый голос Николая Скрябина:
— Даже и выходить никуда не понадобится!
Они все повернулись в ту сторону — только теперь увидев, что вернулись двое их разведчиков.Которых, впрочем, оказалось теперь не двое! Скрябин и Талызин застыли в дверном проеме, поддерживая с двух сторон бесчувственное тело какого-то молодого человека во французской военной форме. Примерно на середине его бедра виднелся жгут, явно сделанный из ружейного ремня. А ниже раны синие брюки француза были сплошь залиты кровью.
— Вы языка взяли! — восхитился Самсон, но тут же и спросил: — А пожр… в смысле: поесть вы ничего не принесли?