Человек ко всему привыкает.
Рано или поздно он осваивается в любой обстановке. Постепенно Скрябин на новом месте обживался. Он уже начал вести деликатные беседы у забора с вдовой соседкой Ангелиной. Было ей около тридцати лет, была она грудастой, плотной, как всякая истинная егланская казачка, а говорила низким грудным голосом с хрипотцой, которая волновала Скрябина безмерно. Что и говорить, казачке внимание городского жителя льстило, видно было по ее задорному виду, что и иные виды ухаживания со стороны Скрябина она приняла бы с не меньшей благосклонностью, и даже разочарованной казалась оттого, что слишком уж деликатно он себя вел, не в пример местному мужскому населению. В Еглани нравы были простые, здесь любимой женщине вместо букета роз зачастую дарили поросенка с парой тонн комбикорма для его прокорма, поэтому журавлиное поведение Скрябина Ангелине казалось слишком изысканным, в то время как, по мнению самой Ангелины, воздыхатель ее давно уже должен был перемахнуть через забор, сжать жесткими ладонями жаждущие любви круглые перси и с нежной хрипотцой спросить:
— А что, любушка, пуховые перины в твоем доме давно не взбивали?
Бывший муж Ангелины не в пример решительнее был, и за то частенько и крепенько его бивали чужие мужья. Может, за всю решительность да влюбчивость и смерть принял — пальнули ему в спину в одном из сражений третьей гражданской под Новочеркасском. Ангелина и от Скрябина ждала решительности и отваги, только напрасно — не перемахивал Скрябин через забор. И к персям, подлец, не тянулся.
Вместо этого он вел с казачкой светские разговоры.
Вот и сегодня он вышел из хаты, где книги хранились, трусцой по двору пробежался, заметил стоящую у забора Ангелину, подкатил с приятной улыбкой: мол, как почивали, дражайшая Ангелина Ивановна? Комар ночью не кусал?
И ведь не скажешь ему прямо, что плохо почивала, больше бессонницей маялась, комара злокусучего да нахального понапрасну ждала.
— Да где ж их, комаров-то взять? — с прямым намеком вздохнула Ангелина. — После смерти моего Коленьки им и не сезон. Видать, по другим огородам летают! Вам-то спокойно ли спалось?
Проклятому городскому ухажеру спалось нормально. И дел у него, как всегда, было выше крыши. Проводив Скрябина взглядом, вдова вздохнула и преисполнилась внутренней решимости. В конце концов, и круторогие бараны на ярмарку не рвутся, их туда на веревочке ведут.
Скрябин между тем за работой и об удовольствиях не забывал.
Карточки на книги заводить да формуляры открывать — дело нехитрое, но утомительное. Посидишь за столом, глотая бумажную пыль и вдыхая свинцовые запахи типографских красок, и хочется отвлечься, хочется отдохнуть от трудов праведных. А где это лучше всего сделать?
В Еглани было единственное место, где человек мог отвлечься от одуряющей действительности, — бар «Гнедой аргамак». Скрябин и Денис Завгородний сидели в баре. И непросто сидели, штаны протирая, а с толком, как все другие посетители. Время от времени в бар входили славные бойцы повстанческой армии. Иные покидали его быстро, по-походному опрокинув стаканчик егланского самогона, который, как говорили, по крепости не уступал легендарной мексиканской текиле. Другие, напротив — задерживались и через некоторое время покидали бар в сопровождении товарищей, старавшихся расстегнуть сидельцу пуговицы гимнастерки, рассупонить ремень или каким-нибудь иным народным методом доставить известное облегчение. Боев за правое дело пока не предвиделось, и народ отдыхал как умел.
— А вы, Сан Саныч, и в самом деле отца моего знали? — спросил новоявленный библиотечный сторож.
— В самом деле, — кивнул головой Скрябин. — Он, правда, уже в возрасте был, но — кипяток! В старости молодость свою вспоминать начал.
— Его многие знали, — Завгородний умело разлил самогон по стаканам. — И в Японии его знали, и в Израиле, и в Америке… Даже в Москве!
— Он был такой! — Скрябин совсем уж собрался пуститься в воспоминание, но тут снаружи послышался звонкий хлопок, словно далекий великан ударил в ладоши, и в бар ворвался казачок в расхристанной гимнастерке, в галифе и резиновых галошах на босу ногу.
— Сидите! — вскричал он. — А там склады горят!
Слова эти заставили всех присутствующих высыпать наружу.
На северной околице Еглани и в самом деле что-то горело. А может, и не горело, по крайней мере, языков пламени видно не было, просто стоял белый густой дым, настолько густой и плотный, что его не мог рассеять легкий ветерок, гуляющий по крышам поселка.
— Это не склады с госзапасом, — вглядевшись, определил Скрябин. — Рядом, но не они!
Порыв ветра принес легкий сладковатый запах гниющих фруктов.
От него кружилась голова.
Скрябин все понял сразу, не зря он столько лет в различных азиатских переделках бывал.
— Фосген, — тревожно сказал он. — Вот подлюги, они ведь таким манером полгородка удушат!
Дым расползался, и стало понятно, что источником его являются бывшие механические мастерские, где располагались лаборатория и будущий химический арсенал повстанческой армии. Егланцы бежали тушить пожар. Люди ведь как полагают? Если дым, значит, обязательно горит где-то.
— Вертать их надо, — сказал Скрябин. — Это же не дым, это газ такой. Потравятся к чертовой матери!
Легко быть пророком, когда сталкиваешься с очевидным. Дым унесло в сторону Дона, и спасатели насчитали двадцать шесть покойников. Двадцать шесть человек, по которым рыдать родным.
Погиб и Поладьев, чей удачный опыт произвел такое опустошение в егланских рядах.
— Наука без жертв не бывает, — сказал на кладбище у свежевырытой братской могилы батька Лукаш. — Эй, композиторы! Гряньте «Вы жертвою пали»!
Химический взрыв на околице привел в состояние паники население Еглани и разбудил засланного казачка. Несколько дней тот пугал шестом голубей над своей голубятней, сгоняя с них лишний вес.
В воскресный дней сизари взяли курс на губернский город Царицын.
В донесении было указано, что Егланская повстанческая освободительная армия обзавелась химическим оружием. Понятное дело, что атаману Лукашу и его егланской империи это с рук сойти никак не могло. Метрополия никогда не простит колонии попытки стать сильнее нее.
Вернувшийся с похорон Скрябин долго не мог заснуть. Он даже на печальную тризну не пошел. Пить не хотелось. Нехорошие мысли, печальные раздумья не давали спать Александру Александровичу. По всему чувствовалось, что наступает затишье перед грозой. А в грозу что всего важнее? Всего важнее в грозу под молнию случайную не угодить.
Александру Александровичу не спалось. Он встал, попил родниковой воды, посидел немного за столом, при свете «летучей мыши» читая случайно взятую книгу.
«Категории времени в цыганском языке. Для цыганского языка характерны только четыре категории времени: настоящее, будущее несовершенное, прошедшее совершенное, прошедшее несовершенное»…
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Скрябин, с большим вниманием продолжая чтение.
«Действия физических лиц либо предметов в настоящее время — это действие, совершающееся в момент рассказа, действие, законченное в будущем. Подобная категория образуется путем соединения окончаний и личных местоимений. Другой способ выразить настоящее время — прибавить личные окончания глагола к условному наклонению. Будущее несовершенного вида служит для объяснения незаконченного состояния, которое завершается через определенный промежуток времени; минута, час, год, несколько десятков лет. Оно, как правило, употребляется с настоящими глаголами.
Прошедшее совершенное время — таких в наличии два: совершенное и законченное с глаголом 2–3-го лица множественного числа, с причастием множественного числа.
Прошедшее несовершенное время — действие или действия, состоявшееся или состоявшиеся в прошлом один или несколько раз, но оставшееся незаконченным. Образуется с помощью присоединения личного окончания глагола прошедшего времени».
Привычный прием удался — потянуло в сон.
— Надо же, что делает оседлость с людьми, — удивился Скрябин и зевнул.
Заснул он быстро. Ему снились кочующие табором цыгане. Маленькие цыганчата бежали за Скрябином по степи и кричали: «Будущее несовершенного вида служит для объяснения незаконченного состояния. Таков, ромала, цыганский язык! У будущего всегда незаконченное состояние. Бабки давай! Сыпь лавэ!»
Скрябин от них бы конечно же убежал, но тут на него навалился кто-то жаркий, подмял под себя. Запахло лавандой и полынью, и еще чем-то томительно щемящим, чему нет даже названия в богатом русском языке, а уж тем более не могло найтись в цыганском.
Александр Александрович дернулся, пытаясь освободиться, и не смог.
— Лежи! — нежно, но сурою приказали откуда-то с небес, и он подчинился.
Жаркие полные губы впились в его пересохший рот.
— Не ждал? — приподнимаясь на руках и утыкаясь тугой грудью в его небритую щеку, спросила Ангелина.
Надоело ей ждать милостей от природы, сама женщина решила взять от природы все, чем та ее обделила. И надо сказать, делала она это вполне успешно. Скрябин и в самом деле чувствовал себя в эту ночь частью несчастной и беззащитной природы.
Юрий Алексеевич не любил осень. Она напоминала ему о потерях.
После гибели Сергеева, с которым он не полетел по какой-то незначительной причине, которой уже и не помнил, Гагарин долго переживал. Ему казалось, что вместе они бы нашли выход из той ситуации, в которую Сергеев попал. Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Мог бы, но не полетел. Этого было достаточно. Он долго не мог забыть недоумевающие глаза жены Сергеева, ему казалось, что она смотрит на него с укоризной — вот ты жив, а Димы нет! Он с трудом перенес процедуру похорон, на которых говорил правильные и совсем необязательные слова. Было много цветов и венков. Они занимали все пространство около могилы, которую сноровисто забрасывали молодые и хмурые солдатики. Потом сухо протрещали холостые выстрелы, и подполковник Сергеев стал легендой. Он стал еще одним печальным воспоминанием в жизни Гагарина, оставив маленький и незаметный рубчик на сердце. Спустя неделю на очередном медосмотре старик Вальшонок молча погрозил ему пальцем. Значение этого жеста трудно было не понять — отныне Гагарин был прикован к земле. Инфарктники не летают. А он к тому же еще оставался гордостью космонавтики — первым человеком, совершившим облет Земли. Рисковать собой ему никто бы не позволил, черт бы их всех побрал — и политиков, и начальство, и врачей!
Довольно быстро Гагарин поднялся по служебной лестнице. Впрочем, иначе и быть не могло. В день, когда указом ему было присвоено звание генерал-лейтенанта, он уехал в отпуск. Все было плохо. Лунную программу сворачивали, и это означало, что в ближайшие десятилетия пилотируемого полета к Луне не будет.
— Политики, мать их! — зло сказал Герман Титов. — Юра, им на космос наплевать, им бы первыми быть, и не важно когда и не важно где. Кончился космос!
Потому умер Королев. Все случилось неожиданно, хотя можно было предвидеть. Королев боролся за лунную программу, не понимая, что она обречена — правители хотели быть первыми, лететь к Луне вторыми — значило выбрасывать деньги на ветер, пусть даже звездный.
После смерти Сергея Павловича Гагарин почувствовал себя плохо.
Друзья настоят на обследовании.
— А ведь у вас инфаркт, батенька, — сняв очки и тщательно протирая линзы, сказал врач из поликлиники Звездного городка. — Не бережете вы себя, Юрий Алексеевич, а надо бы уже внимательнее относиться к своему организму. Не мальчик! Вы ведь гордость страны. Если хотите — ее фирменный знак.
В тот вечер, сидя в больничной палате, Юрий Алексеевич долго вглядывался в зеркало. Из-за стекла на него смотрел обрюзгший, уставший от жизни мужчина с властными складками у губ и тоскливым взглядом. Куда делась задорная улыбка, когда-то прославившая его на весь мир? Теперь он понимал, что старость живет в душе человека всегда. Просто, когда он поддается усталости, она выбирается наружу и начинает хозяйничать, меняя человека в соответствии со своими представлениями о жизни. Он себе не нравился.
Встретиться с Брежневым не удавалось, скорее всего, генеральный секретарь уклонялся от встреч по единственной причине — ему космос был не нужен. Брежнев стремительно старел, он жил на лекарствах, разговаривал, громко прицокивая вставной челюстью, и иной раз не совсем понимал, что говорит. Иногда дело доходило до конфузов, как, например, в Баку, где престарелый правитель никак не мог выговорить название республики, а потом, вдруг окончательно забывшись, назвал бакинцев дорогими одесситами. Серьезный разговор с ним уже не мог состояться. «Брось, — сказал космонавту академик Бабкин, занявший место Королева. — Разве ты, Юрий Алексеевич, не чувствуешь, — страна летит в тартарары? А ты о космосе. Нужен он им, как собаке пятая нога!»
Бабкин был прав. Очень скоро оказалось, что кончился не только космос.
К власти пришли говоруны, и через несколько лет не стало великой страны, от которой он полетел в космос. Юрий Алексеевич хранил дома гермошлем от скафандра, на котором было выведено красными ровными буковками название этой страны. Иногда он брал гермошлем в руки, и тогда ему становилось тоскливо и грустно. Осень была на душе у генерал-лейтенанта Гагарина. Глубокая осень.
Космонавтика трещала по швам. Конструкторское бюро, которым когда-то руководил Королев, распалось на два самостоятельных предприятия, распад республик привел к тому, что разработки над новыми видами космических аппаратов практически прекратились. Особенно над «Бураном» — Институт сплавов, разрабатывавший тепловое покрытие корабля оставался в Киеве, а Украина стала суверенным государством, политические задачи которого не совпадали с российскими.
Юрий Алексеевич тяжело пережил затопление станции «Мир», он воспринял это решение как конец российской космонавтики. Да так оно по сути дела и было — лунная программа была свернута после высадки на Луну американцев, Королева уже не было, он умер в шестьдесят шестом и за «лунный вариант», оказалось, некому драться, авторитет других этого не позволял. Программы по созданию многоразового корабля, оказались свернутыми из-за отсутствия источников финансирования, космические аппараты к другим планетам не запускали по тем же причинам. Гагарин чувствовал себя генералом без армии.
Нет, орбитальные полеты еще продолжались, но в планах было совсем иное. Государству не хватало денег. Всем им предстояло стать космическими извозчиками, доставляющими на международную станцию груз и исследователей из западных стран. То, что русских пилотов еще назначали командирами кораблей, ничего не значит, в глазах всего мира они ничем не отличались от водителей автомашин, на которых ездило начальство. Можно было назначить рядового Геннатулина, который возил самого Гагарина, командиром автомашины, разве это назначение что-нибудь меняло?
Иногда Гагарин думал, хорошо, что Сергей Павлович не дожил до этих позорных дней. Хорошо, что он ушел если не в самом расцвете эпохи, но и не на закате. Гагарин хорошо знал тяжелый характер генерального конструктора, тот бы не смог пережить происходящего. Когда рушится твое собственное детище, которому посвятил всю свою жизнь, трудно удержаться от безрассудных поступков.
Сам Юрий Алексеевич едва сдерживался.
В девяносто первом году он узнал об объявлении чрезвычайного положения в стране. Появилась надежда. Но она быстро угасла при виде дрожащих рук Янаева и его дергающегося лица. «Такие люди на революции не способны», — подумал генерал-лейтенант и оказался прав, все закончилось в несколько августовских дней. На танк взгромоздился пьяный шут и, энергично взмахивая кулаками, провозгласил независимость. От кого? Генерал-лейтенанту показалось, что Ельцин провозгласил независимость от будущего. Так оно и случилось.
В девяносто третьем, будучи депутатом Верховного Совета, он сидел в расстреливаемой из танков Думе. К нему в кабинет пробилось несколько бойцов из «Альфы».
— Юрий Алексеевич, — сказал один из них. — Нас направил президент Ельцин. Мы вас выведем. Здесь опасно.
Не опаснее, чем сидеть в тесной кабинке первого космического корабля! Гагарин коротко послал их по известному адресу. Ребята оказались хорошие. Они остались с ним в кабинете, спокойно пили коньяки под треск выстрелов, расспрашивали Юрия Алексеевича о тренировках космонавтов, не находя их особенно трудными. Ребята были крепкими. Наверное, каждый из них мог выдержать и большие нагрузки. Когда металлическая болванка, вылетевшая из пушки танка, стоявшего по ту сторону Москвы-реки, разворотила стену в соседнем помещении, один из «альфовцев», расплескивая коньяк из стакана, который держал в руке, повалил его на пол, закрывая своим телом.
— Юрий Алексеевич! — почти взмолился он, жарко дыша своему кумиру в ухо. — Нельзя! Нельзя! Вы же символ страны! Вы — первый в мире…
Символ чего? Страны, которая стремительно уходила в прошлое? Они сидели и бережно отряхивали друг друга от облетевшей с потолка штукатурки. Гагарин опомнился. Риск был ненужным. Думу теперь не могли спасти ни баркашовцы, ни толпа, возвращающаяся из Останкино и напоровшаяся на милицейские кордоны. По Белому дому прицельно били неизвестно какой стороне принадлежащие снайперы, по всем коридорам летали уже ненужные бумаги, бывшие когда-то постановлениями, указами и внутренними распоряжениями тех, кто уже толпился внизу, готовясь сдаться в плен торжествующему победу Коржакову. Руцкой выставлял вперед автомат и кричал, что он из него не стрелял. Все было так гнусно, что Гагарину захотелось пустить пулю в лоб, но пистолета за поясом уже не было, шустрый спецназовец просек его мысли и ухитрился пистолет незаметно вытащить. «Генералы в плен не сдаются», — тоскливо думал Гагарин, открыто идя по ступенькам и мечтая, чтобы его подстрелил снайпер. По крайней мере, позор кончился бы быстрее. Но люди только молча расступались перед ним, рванувшийся было вперед Коржаков, вгляделся в его лицо, узнал и сделал отмашку мордоворотам из МВД, а затем улыбнулся приветливо. Только улыбка получилась скалящаяся, непереносимая. Вынужденная улыбка, как аварийная посадка после неудачного испытания. В ней была опасливая настороженность победителя, еще прикидывающего, чем эта победа закончится — торжеством им непредвиденными неприятностями.
Гагарин прошел по площади, с которой еще не убрали трупы, и в растерянности остановился, не зная, что ему делать дальше. Он заставлял себя смотреть на убитых людей. Смотреть так, чтобы никогда не забыть, а тем более не простить.
— Я отвезу, Юрий Алексеевич, — сказал шустрый «альфовец», робко трогая его за рукав. — Сейчас будет машина.
Спустя несколько минут они уже ехали по Москве. Наверное, кто-то дал милиции указание — машину не тормозили.
— Тебя как зовут? — спросил Гагарин водителя.
— Андрей, — сказал тот, внимательно глядя на дорогу.
— Вот что, Андрей, — сказал Гагарин. — Надо взять водки!
А потом наступили дни, заполненные пустотой и водкой. Арестовать его никто не посмел — это означало унизить страну окончательно. Среди демократов дураков не оказалось. В Центре управления полетами тоже делать было нечего. Надувать щеки и напускать на себя важность он так и не научился. Получалось, что на воле ему нечего было делать, а тюрьма его не принимала. Гагарин пил от бессилия, прекрасно понимая, что это не выход и вечно продолжаться не может. Жена Валентина держалась отстраненно, открыто не протестовала, но при каждом удобном случае прятала бутылки. Для Юрия Алексеевича одно время это даже стало увлекательной игрой — найти бутылку, спрятанную женой.
В одно прекрасное утро он проснулся и понял, что с выпивкой пора заканчивать. В этот день он надел спортивный костюм, кроссовки и выбежал на стадион, наматывая круг за кругом и старательно изгоняя из себя запах спиртного.
Утром он отправился на работу.
С октябрьских событий минуло почти полмесяца — срок недостаточный, чтобы угробить страну, но вполне реально привести ее на грань гибели. Гагарин был плохим политиком. Он был хорошим военным летчиком, поэтому прекрасно понимал, что если военные летчики перестают летать, то крест надо ставить не только на космонавтике, крест надо ставить на стране. Если в ней остаюсь всего шестнадцать межконтинентальных ракетоносцев, страна не может защитить себя, что бы там ни говорили ее лидеры. Лидеры! На смену жестким мужикам, сумевшим в силу своего характера досидеть в своих креслах до маразматического возраста, пришли комедианты и фигляры, которые сменяли друг друга с торопливостью марионеток в кукольном театре, где за ширмой играет всего один актер.
Войска — пока еще советские! — покидали Европу. Шаг был правильный, его давно надо было сделать, но все заключаюсь в том, что шаг этот сделали не тогда, когда требовалось, и совсем не те люди, которым этот шаг можно было доверить — от непродуманной гибкости политиков страдала в первую очередь армия, она уходила из Европы не освободителем, она уходила надоевшим всем оккупантом. Более того — русские уходили из Европы, предавая союзников и друзей, а их было немало — Гагарин это знал по многочисленным поездкам за рубеж.
В ЦУПЕ обстановка казалась деловой, но царило еле скрываемое уныние. Совсем как после гибели Владимира Комарова, когда делать ничего не хотелось, но специалисты центра превозмогали себя — от их работы зависело скоординированное движение спутников и безаварийный полет международной космической станции «Альфа».
До обеда Гагарин сидел в кабинете, просматривая последние распоряжения, указания и приказы, которые вышли в его отсутствие. Бумаг было много — куда больше, чем случившихся в то же время полетов. Гагарин давно обратил внимание на коварное свойство канцелярских бумаг множиться и плодиться, с каждым годом их становилось все больше, и была странная закономерность — чем меньше делалось практических дел, тем больше становилось бумаг, словно они прикрывали вынужденное безделье его ведомства.
— Двадцатого старт «Союза» из Байконура, — доложил полковник Бабаков. — Летит наш Макаров с грузом на МКС. Он останется на станции, а на Землю вернется Ковальчук. Программа полета рассчитана на четыре дня.
— Хорошо, — безразлично сказал Гагарин.
Байконур оставался космодромом, но находился под юрисдикцией Казахстана. То, что строила вся страна, в один прекрасный день оказалось принадлежащим не России, которая на это имела полное право, а государству, которое и возникло-то лишь благодаря существованию Советского Союза. И с этим тоже надо было мириться. К этому тоже следовало привыкать. Привыкать не хотелось. Где-то там, в казахских степях, находилась стартовая площадка, с которой он взлетал и которая позже получила название «гагаринской», хотя по праву ее следовало называть не гагаринским, а королевским стартом — никто не вложил больше сил и усилий в строительства стартовой площадки, нежели Сергей Павлович. Отсюда по его задумке должен был стартовать первый «лунник» с человеком на борту, отсюда были произведены многочисленные запуски носителей, выводивших на траекторию к Луне автоматические станции. Отсюда уходили к далеким планетам хитроумные межпланетные станции. Ворота в звездный мир. На бетонных площадках, опаленных пламенем дюз, лежала тяжелая слава недавнего звездного прошлого.
«Лидер закончил дистанцию». Кажется, так объявил диктор на стадионе «Локомотива»? «Лидер закончил дистанцию»…
Ассоциации, связанные с объявлением спортивного диктора на стадионе, были неприятными.
К этому тоже надо было привыкнуть.