Атаман Лукаш удачам своих бойцов радовался сдержанно.
Командовавшему вылазкой Ивану Белову он лично повесил на грудь большой Георгиевский крест, на котором был изображен сам атаман, пронзающий копьем гидру контрреволюции. Остальных участников похода атаман наградил ценными подарками. Скрябина он одобрительно хлопнул по плечу.
— Растешь, брат, растешь! Не зря я тебя в Тингуте приметил!
Выслушав просьбу Скрябина, недовольно поморщился.
— Зря, зря ты его столько верст вез! По глазам вижу, не наш это человек. Этот без сожалений после боя с батьки сапоги снимет, если ему такая возможность представится!
Но спорить не стал, и национальная библиотека Еглани обзавелась персональным сторожем. К этому времени она уже занимала добрую часть бывшего Дома культуры, который пустовал за отсутствием кинофильмов для массового показа, а музыкальные инструменты, что когда-то приобретались для культурного отдыха жителей Еглани, атаман давно реквизировал для нужд своей армии, организовав при штабе духовой оркестр. Нашлась работа и Денису Борисовичу — ставить на каждой книге оттиск двуглавого коршуна, держащего в одной лапе щуку, а в другой суслика, присваивать книге инвентарный номер и навечно заносить его в создаваемый каталог Егланской национальной библиотеки.
— Жалованье положил! — ворчал Завгородний. — Смех это, а не жалованье! За такие деньги и учителя в городе работать не станут!
— Государственный подход, — сказал Скрябин. — Сам понимаешь, всем достойную зарплату платить, так никакой казны не хватит. Но ты не волнуйся, все это не надолго.
— Это почему? — удивился Завгородний.
— А потому, — Скрябин безнадежно махнул рукой. — Атаман в одиночку ничего особого сделать не сможет, а объединяться с другими не желает. Западло ему. А в такой ситуации всегда найдутся более умные, которые возьмутся за руки и батьке Лукашу голову отвернут.
— С кем объединяться-то? С татарвой из каганата? Вам трехсотлетнего ига мало? Или с московитянами прикажете брататься, что страну на распыл пустили?
— Вот, — кивнул Скрябин. — И ты туда же!
Батька Лукаш иногда заглядывал в библиотеку. Ну нравилось ему подержать в руке томики Марка Аврелия или Монтеня, полистать один из томов Большой советской энциклопедии, а еще поговорить со своим начитанным библиотекарем. Среди сподвижников хороших собеседников не было, сподвижники куда более сноровисто с гранатометом или «Калашниковым» управлялись, а вот языками чесать не горазды были.
— Ты без оробелости, — говорил батька Скрябину. — Ну атаман, ну глава Егланского государства, так ведь поговорить пришел, без камня, понимаешь, за пазухой. Вот и говори со мной по-простому, без экивоков там разных греческих.
— А не понравится? — Скрябин кисло усмехнулся. — Любой диктатор простоты требует, вон, говорят, Цезарь себе в свое время специального раба завел, чтобы тот ему по утрам в ухо орал: «Вставай, Цезарь! Ты вовсе не великий!» И что же? Однажды с похмелья был, тут же своего раба кинжалом и заколол. Не за дерзость, а чтобы не орал утром в ухо больному человеку.
— С деспотами так, — вздохнул батька. — С ними ухо востро держать надо. Но я же не деспот, я же, понимаешь, среди вас вроде просвещенного монарха. Науки, понимаешь, поощряю, библиотеку вот завел.
— Надолго ли, — не удержался Скрябин. — Ты ведь, Григорий Степанович, не считаешь, что твоя Егланская вотчина на манер Римской империи тысячелетия существовать будет? Как сильная власть в губернии объявится, так и конец твоей вольнице. Разве не так?
— Так, так, — согласился атаман, бережно и ласково поглаживая обложку книги Сервантеса. — Истину гуторишь, так оно все и будет. Но когда оно все случится? Когда еще та твердая власть в губернию придет? А жизнь человеческая коротка, в ней главное — дыханием насладиться, пожить в достатке и при власти. А потом… — Он бросил томик на стол. — Царицын далеко, да и степные просторы бескрайни. Коли здесь ущучат, всегда в другом месте отыграться можно. Ты думаешь, я не задумываюсь, когда и чем кончу? Думал я об этом и не раз. А чего гадать? У атамана вольницы конец завсегда один — либо свои придушат, либо власть под петлю подведет. Все от обстоятельств зависит. Только, понимаешь, у разбойника и бандита своя слава. Вот ты эти книжки видел, — он махнул рукой в сторону шкафа, где на полках стояли серии «Воровской закон» и «Обожженные зоной» начала века. — Дерьмо ведь, пробы ставить негде. А народ в свое время читал. И с удовольствием читал. И будет читать. Потому что у нашего народа один герой — разбойник. Ну нравится народу, когда кто-то над властью изгаляется и в грош ее не ставит. Ты вот про Махно слышал? Умнейший человек был. В другое время, выбери он иной путь, в любимцах бы у власти ходил, пузо, понимаешь, орденами увешал, да что пузо — в маршалах ходил бы! Но невозможно это было — другую роль он себе отвел, и изменить ее оказалось не в силах Нестора Ивановича! А ведь понимал он, прекрасно понимал, что его Гуляйполе не вечно и как только кончится вольница в стране и ему пендык полный придет.
Ты вот думаешь, что я и в самом деле придурок. Только глаз не отводи, вижу, что именно так ты и думаешь. А батька, понимаешь, не дурак, хотя указы издает дурацкие, в империи играет в районах сельского района.
Скрябин не удержался от короткого смешка, и атаман погрозил ему пальцем.
— Ты не очень увлекайся. Я тебе все это от скуки гуторю, а не для того, чтобы ты над моими мыслями подсмеивался. Тут вся беда в том, что любая фигура навроде меня в истории фигура насквозь мифологическая. По жизни человек совсем не такой, каким он притворяться вынужден. А вот напялил волчью шкуру — рычи, на луну вой, по буеракам скитайся. Стенька бабу сроду топить не хотел, напяленная шкура заставила. И Пугачеву хорошего царя в изгнании пришлось играть не от хорошей жизни. Народ таким хочет видеть своего героя, вот и приходится изгаляться. Другому народ за собой не повести. А если народ за собой не поведешь, быть тебе учителем в школе или, скажем, ментом до Второго пришествия. Это не я придумал, это еще Виссарион подметил, когда ему надоело по улицам у грузин документы проверять. Понял он все, прикинул и затеялся пророчить да христово слово толковать. И надо же — мент, а получилось! Чего глаза таращишь? Про Виссариона не слышал? Ментяра это бывший, а как надоело ему дубинкой чужие ребра считать, так он уволился и к религии обратился. Собрал последователей и поехал с ними в Сибирь город Солнца строить. Это они, дураки, думали, что город для себя стоят, но только Виссарион понимал, что все строительство под него затеяно. Но я к чему? А к тому, что этот самый Виссарион на деле был совсем не такой, как его представляли вокруг. Для других он мудрым казался, справедливым, умным, хотя если в нутро его заглянуть, сука последняя этот самый Виссарион был, о себе думал.
Понимаешь, власть тогда на дончаке скачет, когда наверху миф сидит. А когда там люди обыкновенные собираются, им верить перестают. Как вождю поверить, если он хуже любого, кого рядом ни поставь. Людям это не нравится, вот они и мифологизируют личность, начинают ей качества несуществующие приписывать. Это они для себя стараются, западло ведь, если тобой правит тот, кто ничем не выделяется, а в чем-то и похуже тебя будет. Так оно все бывает. А тот, кто поумнее, тот не ждет, когда его на щит поднимать станут да разные несуразности приписывать. Он сам себя так ведет, чтобы нестандартно выглядеть. Одних в миф палкой загоняют, а другой там вроде как бы живет. Вот у такого в руке всегда уздечка удачи.
Атаман вздохнул, посмотрел на своего библиотекаря.
— У тебя выпить есть?
Выпить у Скрябина конечно же нашлось.
Атаман посмотрел бутылку на свет, хмыкнул:
— Грабите госзапас, стервецы!
— И чем все это кончится? — не удержался Скрябин и задержал дыхание.
Атаман понюхал козырек фуражки. Сейчас он совсем не походил на властного и уверенного в себе хозяина района, который не сомневается в принятых решениях и уверенно ведет народ в светлое будущее.
— Жизнь покажет, — сказал батька Лукаш. — Рано или поздно в отступ идти придется. А там уж — как Бог даст! Но пока еще поживем. А библиотеку собирай, собирай, рано или поздно она кому-то да пригодится. Не нам, так детям нашим, а не им — значит, внукам сгодится.
И тут батька Лукаш показал, что он все-таки является настоящим сельским интеллигентом, пусть даже немного косноязычен и неровен в речах.
— Еще Борхес говаривал, — сказал атаман, — что вся наша Вселенная — не более как бесконечная библиотека. И тут главное понять, в каком ты томе и что за книга для тебя придумана — авантюрный роман, бытовая мелодрама или твое место в жизнеописаниях замечательных людей.
— Вы-то про себя все поняли, — не удержался Скрябин.
— Вот-вот, — согласился батька Лукаш. — А когда? Был один случай на моем уроке. Стоит один дуболом у доски, штаны мелом пачкает. Посмотрел я на него и почувствовал, что не хочется мне сеять разумное, доброе, вечное, а хочется мне взять его за ухо и повести из класса, чтоб никогда он больше не возвращался. А как ты сам понимаешь, стремление наказать и повести — это уже желания не для учителя, это уже больше для вождя.
В хату вошел Ойкуменов, посмотрел на сидящих, узнал атамана и подобрался весь.
— Хлеб-соль, — сказал он.
— А, физик, — узнал и атаман. — Как там у вас? Есть успехи на научной ниве? Идет культивация сделанных открытий?
— Воюем помаленьку, — туманно отозвался Ойкуменов и обратился к Скрябину: — А я к тебе, дружище, по делу. В твоей библиотеке двухтомника «Органическая химия» нет?
На стадионе «Локомотив» шел чемпионат страны по легкой атлетике.
Юрий Алексеевич и сам не понимал, зачем он сюда приехал. Настроение было таким — вдруг захотелось отвлечься от мыслей и немного успокоить нервы, а стадион как раз оказался под боком. День был холодным. Дул ветер. В небе собирались тучи — дожди в это время года были обычным явлением, но пока участникам соревнований везло — даже не моросило.
Людей на трибунах было мало, спорт тоже потихоньку становился частным делом, в котором более талантливые могли заработать больше, чем те, кто талантом был наделен меньше. Генерал с раздражением вспомнил собрание, на котором молодежь из отряда космонавтов потребовала увеличить оплату полетов в космос, довести ее до американских нормативов. Он вспомнил первый отряд космонавтов, когда все были готовы лететь на смерть, и никто не думал о деньгах — любой бы полетел бесплатно, каждый бился за свой полет, как мог, и отчисление из отдельного отряда первых космонавтов было настоящей трагедией, ломавшей человеческие судьбы. Генерал сидел на трибуне, подставляя лицо холодному ветру, и вспоминал товарищей по отряду. Тогда их было двадцать. Пятеро слетали в космос один раз. Двое — трижды. Восемь в космос так и не полетели. Но даже не полетев в космос, они значили для космонавтики многое — они чего-то стоили, раз их отобрали в отряд. Он вспоминал Ваню Аникеева, Пашу Беляева, Валеру Быковского, Толю Карташова, Гришу Нелюбова, Марса Рафикова, всех, кто летал и кто так и не полетел к звездам. Каждый из них был готов в любое время занять место в кабине космического корабля. Не ради славы, ведь она преходяща, вот уже и космические полеты стали обыденностью, космонавты исчисляются десятками, и кто из людей может назвать их по именам? Не ради денег — деньги в те времена значили мало, это сейчас они стали мерилом успеха и это сейчас из-за денег сражаются до последнего вздоха, а тогда деньги не значили ничего. Ну, почти ничего. А рвались они в космос по одной-единственной причине — перед человечеством, как это не выспренно звучит, открывались двери в новый мир, к людям обращала свое лицо Вселенная. Уже тогда каждый из них считал, что орбитальные полеты — дело ближайшего будущего, они целились на Луну, они прикидывали свои шансы на полет к Марсу, не сомневаясь, что эти полеты состоятся при их жизни.
Иногда их настигала смерть — неожиданная, глупая, какой она, собственно, всегда и бывает. Валя Бондаренко погиб на земле. Это случилась незадолго до старта «Востока». Валя был самым молодым в отряде — ему исполнилось двадцать четыре года. В тот день заканчивалось его десятисуточное пребывание в сурдокамере. Давление в камере было пониженным, и это компенсировалось избыточным содержанием кислорода. Валя закончил медицинские пробы, снял клейкие датчики и протер места их крепления ваткой, смочив ее в спирте. Ватку он, не глядя, бросил, она упала на спираль включенной электроплитки, и пламя, съедая избыточный кислород, мгновенно охватило пространство камеры. На Валентине загорелся тренировочный костюм, он пытался сбить пламя, по молодости рассчитывая справиться самостоятельно, и не подал сигнал дежурному. Когда Валю вытащили, он еще был жив и только говорил: «Я сам виноват! Я сам!», даже в этой обстановке беспокоясь о товарищах, которых могли наказать за его оплошность. Он жил еще восемь часов и погиб от ожогового шока.
Ребята в отряде звали его Звоночком. Он был отличным товарищем. Никогда не обижался на розыгрыши и подначки. Однажды он забрался по водосточной трубе на пятый этаж к стоящему на подоконнике ребенку. И погиб так глупо… Собственно, любая смерть, которая приходит без времени, глупа и несправедлива. Смерть должна приходить, когда человек устал от жизни, когда за спиной долгие десятилетия, когда тебя окружают внуки и внучки, а не тогда, когда ты молод, здоров и полон решимости познать и изменить окружающий тебя мир.
Какие молодые и дерзкие они тогда были!
В марте шестидесятого они жили в маленьком двухэтажном домике спортивной базы ЦСКА. Домик располагался на территории Центрального аэродрома имени Фрунзе. На правах старожилов — ведь они приехали первыми — всех встречали Павел Попович и его Марина. Сколько было шуток! Сколько было розыгрышей! Как они отчаянно рубились в футбол на маленьком поле, совсем не думая о травмах и не задумываясь, что вскоре многим из них предстоит ощутить тяжелое и неудобное бремя славы!
Генерал, не задумываясь, отдал бы десяток лет оставшейся ему жизни, чтобы вновь оказаться в тесной комнатке импровизированного общежития и ощутить поддержку друзей.
— Лидеры закончили забег на короткую дистанцию, — объявил диктор по стадиону. — С результатом одиннадцать и две десятых секунды новым чемпионом России стал спортсмен из Магнитогорска Алексей Михайлов.
Генерал встал и, горбясь, пошел на выход.
Тоскливо было на душе. Тоскливо и погано, словно он сам совершил что-то непростительно низкое и подлое. Машина ждала у входа.
Водитель был служащим срочной службы. Он гордился тем, что возит генерала. Первое время он порывался выскочить и открыть дверь, но Юрий Алексеевич ему запретил это делать. Не привык он к холуйству и не хотел к нему привыкать.
Пустота поселилась в генеральской душе. И с этим ничего нельзя было поделать, к этому, как сказал мальчик из уголовного розыска, тоже надо было привыкать.
Однажды лидеры заканчивают забег. И переходят в разряд бывших лидеров. И к этому тоже следовало постепенно привыкать. Не мальчик — шутка ли, шестьдесят с хвостиком ему было уже. Время, когда нормальные люди садятся и неторопливо подводят итоги.