Всякое терпение имеет предел.

– Тридцать лет? – заорал Макс – и даже испытал мимолетное облегчение от мысли, что не нужно и дальше себя сдерживать. – Тридцать, мать твою за ногу, лет?! Да ты совсем, что ли… – И дальше он произнес тираду настолько заковыристую и многоэтажную, что ему пришлось даже слегка перевести дух, когда, прооравшись, он умолк.

Как и следовало ожидать, голограмма и бровью не повела.

– Матери, равно как и отца, у меня никогда не было, – заметил голографический князь. – Если, конечно, не считать отцами всех, кто меня создал – вашего батюшку, к примеру. А смысл всех ваших эпитетов с сексуальным подтекстом ко мне, увы, неприменим. Но тридцать лет – не с потолка взятый срок. Я произвел расчеты. За это время человечество пройдет процесс самоочищения. Люди, которые выживут там, наверху, будут готовы начать всё заново – под руководством тех, кого я выбрал для своего проекта. Включая и вас с вашею невестой, прекрасной Настасьей. Цивилизации предстоит измениться. И грядущие изменения затронут не только материальную сферу, но и…

Однако Макс уже не слушал все эти сентенции: его посетило озарение. Внезапно он понял, чего может хотеть – больше всего на свете! – гигантский интеллект, заточенный внутри гигантской железной посудины. Нотка сожаления проскользнула в голосе голографического князя, когда тот говорил о неприменимости к нему эпитетов сексуального толка. Едва уловимая нотка – но несомненная.

– Вот что, – сказал Макс, обрывая Алексашку на полуслове, – у меня есть для тебя предложение получше. Ты ведь хорошо знаешь, кто я, и что именно я умею. Так вот, я готов создать для тебя материальную оболочку – человеческое тело, в которое ты мог бы перевоплотиться. Ты сможешь решить, как тебе захочется выглядеть. И я сумею за считанные часы вырастить тело по твоему заказу. Мне, конечно, понадобится биопринтер той модели, какие производит «Перерождение». Но, раз уж ты сумел создать всё это, – Макс махнул рукой в сторону телеэкрана, но смотреть туда не стал – насмотрелся уже, – то раздобыть такой прибор ты и подавно сумеешь.

Голограмма хранила молчание не менее минуты. А потом князь резко качнул головой:

– Нет, я не этого желаю. Мой, так сказать, прототип, совершил когда-то в Москве благое деяние: приказал вычистить Поганые пруды. И нынче никто даже не вспоминает, что они были когда-то Погаными. Все именуют их – Чистыми. Нечто подобное хочу произвести и я. Человечество снова станет чистым – желает оно того или нет.

Напрасно Макс вцепился взглядом в лицо князя: голограмма никаких мимических признаков лжи или притворства не выказывала. Что, конечно, само по себе ровным счетом ни о чем не говорило. Это человеческую мимику нельзя отключить, а искусственный интеллект мог творить со своим видимым обликом всё, что пожелает.

– Позволь-ка мне переговорить с князем тет-а-тет – если, конечно, так можно выразиться! – раздался вдруг насмешливый голос от дверей кают-компании.

Макс обернулся так резко, что чуть было не опрокинул кресло, в котором сидел. На пороге стояла Настасья Рябова – прекрасная, словно Королева Ночи. Он даже и не слышал, как она открыла дверь.

И Берестов – ощущая себя полным идиотом – внезапно почувствовал сильнейший укол ревности. Он ревновал свою невесту к голограмме! Но, хотя это и представлялось ему страшно глупым, смешного он в этом не видел ничего. А вот Настасья – та безмятежно улыбалась, взирая на голографического Алексашку. Так, словно он был её давним знакомым. И Макс едва сдержался, чтобы не процедить вполголоса новое ругательство.

– Я считаю, – произнес он, изо всех сил стараясь придать своему голосу невозмутимость, – что это не очень хорошая идея: беседовать с господином Меншиковым наедине.

– Ну, – с прежней улыбкой выговорила Настасья, переступая порог и закрывая за собой дверь, – будь он и вправду господином Меншиковым, полудержавным властелином, я и сама, пожалуй, не рискнула бы вести с ним беседы с глазу на глаз. Однако в данный момент Александр Данилович вряд ли сможет покуситься на мою честь – даже если очень сильно того пожелает.

Макс ощутил, как лицо его заливает краска. И Настасья явно поняла, что он почувствовал, услышав о её намерении побеседовать с этим порождением гениальных кибернетиков. «Стыдись! – вот как надо было понимать её слова. – Не выставляй себя дураком!»

Он поднялся с кресла и, не очень твердо ступая, вышел в коридор, который теперь был освещен целиком. Прикрыв за собой дверь, Макс задался вопросом: как Настасья догадалась, что идти нужно именно сюда? И, вероятно, ответ мог быть только один: ей подсказывали дорогу все те, кто наблюдал за перемещениями самого Макса – с помощью дверных видеоглазков, нарочно не отключенных Алексашкой.