В детстве со мной было нелегко, но моя мать поощряла и поддерживала меня, где и как только могла. Возможно, иной раз она и мечтала о том, чтобы я вела себя иначе. Но она никогда не пыталась изменить меня, а последовательно поддерживала то, что составляло мою сущность и моей сущности соответствовало[130].

Если нам постоянно приходится прогибаться и приспосабливаться, если никогда не доведется узнать, что мы «правильные» такие, как есть, если мы всегда вынуждены пытаться быть теми, кем не являемся, это со временем приводит к болезням. Мы не можем сформировать хорошее представление о себе, своих способностях и потребностях потому, что постоянно должны действовать по воле других. Этот вывод не нов. Еще британский психолог Дональд Винникотт, тот, кто ввел в обиход понятие «достаточно хорошая мать», выяснил: большинство проблем взрослых людей связано с тем, что у них никогда не было возможности быть собой[131].

У многих из сегодняшнего поколения родителей дела по-прежнему обстоят именно так. Самое время перестать ломать людей и начать рассматривать каждого отдельного человека как личность, которой он является на самом деле. И более того: мы должны признать, что это важная составляющая развития ребенка и абсолютно нормально, если дети в первые годы жизни активно заняты собой, обретают себя. Ожидать от них приспособления и повиновения – это колоссальное вмешательство в их естественное развитие. Естественность такого эгоцентризма описывал также создатель теории когнитивного развития Жан Пиаже. Закрепление этой идеи в масштабах общества представляется разворотом на 180 градусов к нашему прежнему образу мыслей: многие родители исходят из того, что ребенок именно в первые годы жизни должен научиться приспосабливаться, чтобы не превратиться в тирана.

В действительности же все наоборот: в первые годы жизни ребенок – а вместе с ним и его родители – для начала имеет право выяснить, кто он и какой, чтобы потом найти возможность сполна задействовать себя в обществе. Понимание того, кто он на самом деле, что он любит, а что – нет, поддерживает ребенка в детстве и юности. Разумеется, со временем некоторые черты его личности и интересы изменятся, но основополагающее ощущение: знать, кто ты и что тебя принимают именно таким, – это хорошая поддержка в жизни нашим детям и подросткам.

По мнению Винникотта, тех, кто в детстве имел возможность узнать себя и не был вынужден постоянно прогибаться, позднее не одолевает чувство, что они что-то упустили. А вот вымуштрованные в ранние годы дети пытаются радикальным образом наверстать эту упущенную возможность быть собой. Психологические проблемы могут проявляться по-разному: различают интериоризированные проблемы (то есть проблемы с самим собой) и экстериоризированные проблемы (то есть проблемы в общении/взаимодействии с другими). И те и другие усложняют будущую жизнь.

Таким образом, что-то есть в идее о том, что подростковый возраст (и дальнейшие годы) пройдет легче, если для начала мы вместе с ними хорошо справимся с фазой автономии. Ведь тогда подросткам не придется много бунтовать. В любом случае расхожее мнение о том, что подростки бунтуют против родителей, – заблуждение. Они в большей степени бунтуют против принуждения и борются за право поиска себя. Предоставляя такую возможность с самого начала, мы инвестируем в наши отношения. Это не означает, что не будет и не должно возникать других спорных вопросов, – но этот, очень важный, отпадет. С нашими детьми мы в дискуссии на протяжении всей жизни: о многих внешних жизненных условиях, взглядах, времени для прогулок, одежде и пр. Но нам не стоит выносить на обсуждение их внутреннюю сущность, поскольку такая дискуссия не закончится никогда и будет лишь выматывать и делать несчастными всех участников.

В течение прошлых десятилетий детей насильственно ломали, чтобы сделать их покорными и скромными, но, как мы видели, порой это происходит в семьях и в наше время. Кроме того, сегодня мы зачастую ломаем детей иначе, что кажется нам меньшим насилием. Как же, у нас же самые лучшие намерения. Мы ориентируемся на надежную привязанность, наилучшее образование, индивидуальность в смысле «особенности» и на очерчивание границ вместо принятия сущности ребенка. Мы соизмеряем наших детей и подгоняем их под стандарты, чтобы не упустить время, когда вероятные проблемы можно устранить содействием. Мы давим, сгибаем. Только вроде бы как надо и любя – или нет?

Вот что пора прекратить: задавать направление, ломать детей, тянуть их, убирать с их дороги лишние препятствия. Вместо этого нам стоило бы идти рядом с нашими детьми, чтобы сопровождать на правильном именно для них пути. Для этого нам нужно узнавать их с самого начала. Сопровождать детей на их пути означает не бежать за ними следом, а быть на их стороне. Идти вместе, обращать их внимание на подводные камни, время от времени подбадривать их в преодолении себя или подставлять плечо, к которому они могли бы прислониться в случае опасности. На жизненных развилках мы решаем не за них, а вместе с ними. Мы делимся нашими знаниями и опытом, чтобы вместе выбрать правильный для ребенка путь. Мы с ними на равных, и это значит, что в зависимости от ситуации нам нужно порой наклоняться к ним, а иногда поднимать их до своего уровня и обращаться друг с другом уважительно.

Если мы не ломаем детей и позволяем им развиваться свободно, мы можем и должны их поддерживать. Дело в том, что в этой поддержке мы ориентируемся на них, адаптируем ее под них и во главу угла ставим их сущность. Мы не будем принуждать робкого ребенка, закаляя его характер, подходить к другим людям и протягивать всем руку. Но мы посмотрим, как можно укрепить нашего ребенка, учитывая его индивидуальные качества, чтобы ему удалось задействовать свои способности в обществе, и разовьем его сильные стороны. Так, робкий ребенок может, например, научиться тому, как и без физических контактов приветливо общаться с другими и при этом не позволять им нарушать свои личные границы. Ведь каждый ребенок существует еще до того, как мы собрались что-то из него сформировать.

Это не всегда просто, ведь, для того чтобы действовать действительно во благо и в интересах ребенка, нам придется несколько дистанцироваться от своих представлений и собственных планов. Мысль о том, чтобы воспользоваться властью, очень заманчива, поскольку дети из-за системы привязанности зависят от нас и хотят нам нравиться. Потому что да, дети хотят видеть в наших глазах свет любви и гордости за них. Чтобы их любили, они меняются – чего бы это ни стоило, даже если это трудно.

Но, даже если нам удается добиться от ребенка желаемого соответствия нашим представлениям, такой образ действий то и дело приводит к конфликтам. Противоречия в итоге угнетают нас, осложняют семейную жизнь, и после них мы чувствуем себя уставшими и растерянными. Чтобы изменить мышление и пойти с детьми по пути, который подходит именно им, сначала нам нужно потратить много энергии. Но зато со временем, когда мы наконец окажемся на этом пути, нам потребуется меньше энергии, потому что дальше не нужно будет постоянно формировать и принимать меры, преодолевая сопротивление. Стоит спросить себя: не лучше ли сейчас вложить много энергии в мысли и действия, чтобы позднее жить спокойно? Или все же стоит тратить меньше энергии вначале, потому что маленьких детей проще заставить приспосабливаться, но потом потребуется больше сил, чтобы они держались желаемого курса?

На самом деле первый путь менее энергоемкий и для всех более счастливый. Для этого мы должны совершенно особым образом поверить в нашего ребенка. Не только в то, что он хорош такой, какой есть, но и в то, что, будучи таким, какой есть, он тоже пойдет правильным для своего будущего путем. Нам нужно отвести взгляд от предполагаемых ошибок и недостатков и научиться видеть в детях их достоинства. Ведь у каждого ребенка, с его индивидуальной манерой проявления темперамента, увлечениями и способом учиться, есть свои сильные стороны. Эту веру в ребенка мы приобретем, если поймем и усвоим, что все проявления человеческого бытия важны, нужны и ценны. Так давайте же посмотрим, кто ваш ребенок, какие у него сильные стороны и как их защитить и поддержать.

С самого начала разные: взаимосвязь между генами, поведением и темпераментом

Если почитать разные рекомендации по воспитанию, бросается в глаза, что в большинстве их детей во всем их многообразии сводят к какому-то «ребенку вообще». Так, будто из множества особенностей, влияния генов и социальных факторов окружающей среды получается всегда один и тот же вид маленького человека, с которым и обращаться можно всегда одинаково. На самом же деле дети с самого начала разные и потому нуждаются в разных формах сопровождения.

У Камила и Юлии двое детей: Могли (четырех лет) и Мила (полутора лет). Могли с самого начала был очень спокойным, довольствовался малым, ему было легко угодить. Он мало плакал и оставался спокойным, уже выйдя из младенческого возраста, – с редкими приступами гнева и часто в хорошем настроении. Даже если ушибся, его легко было успокоить лаской и добрым словом. Когда на свет появилась Мила, привычный мир семьи перевернулся: Мила часто плакала, ее почти невозможно было успокоить.

Камил перешел на неполный рабочий день, чтобы больше поддерживать дома Юлию, находившуюся в отпуске по уходу за ребенком, и больше заботиться о Могли. Вдобавок к психологической нагрузке это означало и ухудшение финансовой ситуации, но они не видели другого выхода. Юлии было плохо, потому что она не могла успокоить ребенка и ощущала себя несостоятельной как мать. Сомневаясь в себе и своих умениях, она замкнулась. Когда Миле исполнилось девять месяцев, стало немного лучше, но девочка оставалась легко возбудимой и нуждалась в большой поддержке взрослых, чтобы хоть как-то успокаиваться. Родители в изнеможении перепробовали много разных методов – от электрокачелей и сдачи анализов на аллергию до перевода на другое питание и попыток «дать ребенку накричаться». Ничего не помогало.

Прошло много времени, пока они поняли, что поведение Милы вызвано не какими-то внешними факторами. Дело не в том, что они сами что-то делали не так. Просто Мила – в отличие от Могли – обладает темпераментом, который больше нуждается в регуляции и заботе. Осознание этого факта вкупе с психотерапией помогло, особенно Юлии, снова поверить в себя и наладить отношения иначе. В свои полтора года Мила – по-прежнему более шумный и чувствительный ребенок, чем был Могли в этом возрасте. Но теперь родители обращаются с ней увереннее и принимают ее темперамент как есть, не связывая его проявления с какими-то своими действиями.

Индивидуальные различия проявляются еще до рождения, поскольку экспрессия различных генов и вариантов генов влияет на черты личности, как подробно излагает нейробиолог и психолог Николь Штрюбер[132]. Например, еще до рождения определяется, какое влияние оказывают на личность гены, связанные с определенным видом социального взаимодействия. Возьмем, к примеру, нейромедиатор дофамин, который влияет на «систему вознаграждения» нашего мозга и рискованное поведение. Особый фрагмент гена, ответственный за связывание дофамина, у разных людей может присутствовать в различных вариантах. Это влияет на функциональную активность нейромедиатора. Дети с определенным вариантом гена (20 процентов человек) демонстрируют более агрессивное поведение, чем другие, и по этой причине у них более высок риск проблемной привязанности в отношениях с матерью[133], поскольку темперамент ребенка может повлиять на формирование привязанности.

Ребенок, проявляющий агрессию не только к посторонним, но и к родителям, создает для нас особенные вызовы. Ведь мы тотчас принимаем все на свой счет, и родительская самооценка снижается. А если мы и сами когда-то испытывали на себе негативные методы воспитания, то стресс, вызванный агрессивным ребенком, побуждает нас быстрее к ним прибегнуть. Так складывается все более неприязненное отношение к ребенку и запускается круговорот негативного поведения.

На самом деле ребенок с таким темпераментом нуждается в повышенной чуткости. Он менее стрессоустойчив, и негативное социальное взаимодействие, вызванное его темпераментом, может повысить вероятность психического заболевания. Дети с таким вариантом генов нуждаются в особо деликатном сопровождении, снижающем у них уровень стресса. Получив такую форму сопровождения, они даже значительно менее агрессивны, чем дети с другим вариантом гена. Но это действительно очень непросто, особенно если мы в плену мышления, которое всегда видит в агрессивности следствие неправильного воспитания и/или борьбу за власть со стороны ребенка. Дистанцирование от подобных мыслей – это первый важный шаг на пути к решению проблемы. Найти верные пути к тому, как обращаться с агрессивным ребенком, нам помогут представленные выше «шесть У».

Чуткость очень важна не только родителям, но и другим значимым взрослым. Если дети с таким вариантом гена воспитываются в каком-либо учреждении, зачастую они демонстрируют там более рассеянное и импульсивное поведение, чем другие дети. Таким образом, дети действительно по-разному реагируют на уход в общественных местах, и рамочные условия (количество часов, стиль воспитания, ритуалы и т. д.) для некоторых из них могут быть гораздо важнее, чем для остальных.

По мнению Штрюбер, именно варианты расположения генов связывания дофамина заставляют некоторых детей, например, снова и снова слушать одни и те же сказки, в то время как другим хочется большего разнообразия. Потребность в разнообразии и жажда приключений составляют оборотную сторону этого варианта гена, поскольку такие дети чаще исследуют, они любопытнее. Именно они развивают новые идеи и всегда задумывают какое-нибудь необыкновенное приключение. Только вот, к сожалению, это не всегда вписывается в косные структуры нашего общества, какими бы ценными ни были эти качества. Тут мы тоже оказываемся в плену у отсутствия толерантности к неоднозначности: в зависимости от постановки вопроса мы либо считаем, что нам нужны только определенные агрессивные дети, которые самоутверждаются и таким образом обеспечивают выживание, либо убеждены в том, что мирное сосуществование гарантируют только мягкие люди. При этом мы упускаем из виду, что будущее созидается как раз лишь во взаимодействии этих сил. Хорошо, если мы не станем подталкивать стрелку барометра качеств личности детей ни в одном, ни в другом направлении, а будем сопровождать их с учетом их личности, чтобы они научились правильно поступать естественным именно для них образом и смогли эффективно использовать свой потенциал в обществе.

Осознав, что наш ребенок, скорее, агрессивен, мы должны, с одной стороны, предложить ему чуткие, близкие отношения, а с другой – пространство, где он сможет удовлетворять свою жажду приключений. И нам стоило бы подыскать детские сады и школы, которые примут во внимание его склад характера. Таким детям больше, чем другим, важны очень сильные корни и расправленные крылья. Как родители мы должны отвечать за это и занять четкую позицию как раз в отношении общественных учреждений, где неспокойных детей – в том числе и из-за имеющихся там условий – все еще любят ставить в угол или наказывать. Если мы пытаемся объяснить поведение наших детей, нас быстро записывают в родители-вертолеты. А еще есть родители, которые, убирая все препятствия на пути своих детей, оправдывают естественностью агрессивное поведение, вызванное недостатком внимания и ошибками воспитания.

И все же в обоих случаях дети и в образовательных учреждениях нуждаются в открытости, понимании и участии. Детская агрессия – это всегда приглашение более внимательно присмотреться и выяснить, присуща ли она ребенку или вызвана внешними факторами. Каково бы ни было ее происхождение, на нее следует обратить внимание и оказать ребенку необходимую поддержку, не подавляя, не стыдя и не применяя насилия. Мы не преодолеем насилия еще большим насилием.

Подобно дофамину работают и другие нейромедиаторы. Ген белка-транспортера, вовлеченного в метаболизм серотонина, тоже бывает в различных вариантах, что влияет на застенчивость и пассивность и сдерживает импульсивную агрессию. Люди с определенным вариантом этого гена в принципе менее стрессоустойчивы и под воздействием стресса склонны, скорее, к депрессивному поведению, отчего и в этом случае, опять-таки, особенно важны окружение и способ взаимодействия с ребенком.

В нашем ориентированном на достижения обществе иногда непросто и мечтательным детям. Под гнетом требований действовать быстрее, эффективнее и меньше витать в облаках они часто ощущают себя бесполезными и не такими, как надо. В сочетании с уверенностью в том, что мечтательные дети в школе неуспешны, это может стать тяжелым, неподъемным грузом как для родителей, так и для детей. Ведь наши дети – все еще дети, и фразы вроде «ты должен меньше мечтать» ничего для них не значат. Как если бы кто-нибудь сказал взрослому человеку: «Ты должен меньше дышать». Мечтательность – это часть личности такого ребенка. Мы можем попытаться, оказывая на него сильное давление, блокировать эту сторону его личности, но это не сделает его счастливым. Важнее принять его тип личности и найти пути, как ребенку хорошо устроиться в обществе. Мы можем показать ему, каким образом разложить большие задачи на посильные маленькие. Можем вместе с ним разработать простые системы классификации и хранения, в которых ему будет проще разобраться. Можем в школьном возрасте познакомить его с методом Bullet Journal[134]. Мечтательные дети хороши такими, какие есть. И мечтатели тоже нужны нам как сегодня, так и в будущем!

Ген рецептора окситоцина, часто называемого «гормоном привязанности и объятий», а также ген фермента, который высвобождает окситоцин, тоже существуют в разных вариантах. Это может приводить к разной концентрации окситоцина в организме и влиять на наше общее настроение, нашу самооценку, стрессоустойчивость и эмпатию в общении. Агрессивное поведение или эмоциональная глухота могут проявляться и в этом случае. И тогда действие гормона сильно зависит от опыта социального взаимодействия. У детей с определенным вариантом гена в тяжелых жизненных ситуациях более высок риск появления психологических проблем. В то же время дети с другим вариантом психологически несколько устойчивее.

Эмпатия – столь важная ценность в нашем обществе, что здесь быстро может возникнуть давление или родители могут забеспокоиться: мой ребенок проявляет слишком мало эмпатии! Что же мне делать? Такое ощущение, что менее эмпатичные дети сразу же объявляются чуть ли не социопатами. Разумеется, эмпатия важна для нашего сосуществования. Она имеет значение для развития морали и позволяет проявлять справедливость по отношению к другим людям.

Но бесполезно говорить менее эмпатичному ребенку: «Сейчас же проникнись чувствами других детей!» Эмпатии невозможно научиться в классическом понимании этого слова. Она возникает в генетически обусловленных рамках благодаря добрым отношениям и надежным привязанностям. Мораль, которая считается высшим благом и действительно очень важна в нашем сегодняшнем глобализованном мире, основывается на эмпатии. А еще на том, что мы, родители и общество, показываем в качестве жизненного примера: образ того, что кажется нашим детям моральным, мы создаем своими поступками. Эти рамочные условия важны как раз для детей с меньшей долей эмпатии.

И здесь мы опять возвращаемся к уже упоминавшемуся несоответствию между тем, чего родители хотят от детей, и тем, что демонстрируют сами. Если родители своим образом жизни показывают пример социальной неприязни, установления иерархии (и внутри семьи!) и дискриминации, детям трудно выработать иной моральный компас. Тогда в моральной стороне своих действий дети особенно ориентируются на группу, к которой ощущают принадлежность. Если нам удается входить в самые разные сообщества и наши действия в этом пространстве моральны, дети могут перенять эти правила группового поведения.

Кроме того, мы можем поддерживать наших детей в том, чтобы проявлять сочувствие во взаимодействии с другими людьми: разговаривать с нашим ребенком о чувствах и о том, как люди их выражают. Можем разглядывать мимику героев в книгах и играть в игры на развитие эмоций, обсуждать, что делать, если заметили у другого человека какую-либо конкретную эмоцию. И нам как родителям следовало бы особо внимательно относиться к собственным ожиданиям и не впадать то и дело в искушение, ожидая от нашего ребенка чего-то, что он не в состоянии исполнить. Прекрасны и те дети, которые проявляют меньше эмпатии, чем мы ожидаем изначально.

Итак, мы видим: дети с момента своего появления на свет уже приносят в жизнь много разнообразия. Но оказывается, что именно в отношении тех черт характера, которые родители и другие взрослые оценивают как «сложные»: например, агрессивность, снижение концентрации внимания и беспокойство, – требуются не жесткая рука, приспособление или закалка. Необходимо чуткое, бережное сопровождение, зачастую вместе с ясными, неизменными правилами. По результатам научных исследований, уровень насилия тем ниже, чем более выражена у родителей способность сопровождать ребенка и обозначать ему границы[135]. В детской агрессивности нет ничего страшного, но дети должны учиться находить правильные способы выражения агрессии, не нанося другим телесных повреждений и оскорблений. Некоторые дети, вероятно, могут реализовывать свою агрессивность в спорте, другие – в искусстве и дизайне. Даже если плаксивые или агрессивные дети требуют от нас гораздо большего и сопровождать их действительно сложно, именно они, с их реакцией на стресс, нуждаются в том числе и в нежной заботе.

Именно в таких случаях мы снова сталкиваемся с тем, что нехватка систем поддержки для перегруженных родителей приводит к структурному насилию. Нейробиолог Николь Штрюбер отмечает, что «с трудным ребенком мы не должны сдаваться. Ему наше полное любви участие требуется больше, чем другим»[136]. Это отражается и в концепциях ухода за детьми и обучения, которые также должны быть отрегулированы с учетом самых разных личных особенностей. Дети отличаются друг от друга возбудимостью, активностью, концентрацией внимания, а также тем, насколько легко их утешить и как они выражают свои чувства. Некоторые устанавливают физический контакт в бесконечных объятиях, другие, добиваясь физического контакта, охотнее буйствуют и борются друг с другом. Тут следует присмотреться и понять, каков наш ребенок. Появляясь на свет, дети приносят с собой определенные генетические условия, которые, однако, подвергаются влиянию окружения и в конце концов образуют то, что мы называем качествами личности. В зависимости от опыта, полученного ребенком в отношениях с окружением, его темперамент может привести к формированию различных типов личности. Отчасти это раскрепощает нас, родителей, потому что не всегда проблемное поведение ребенка сводится к столь частому аргументу «ошибка воспитания». Но в то же время это показывает нам, насколько важен индивидуальный подход к ребенку с теми или иными его качествами.

Спектр нейробиологических отличий у людей очень широк. Если раньше исходили из того, что определенные нейроменьшинства – сами по себе патология, то в наше время на многообразие неврологических отличий смотрят иначе. Расстройства аутистического спектра, синдром дефицита внимания, дискалькулия[137], легастения[138] и прочие нейроотличия признаются вариациями генетических характеристик – мы говорим о нейроразнообразии человека. Это очень важно именно для сопровождения детей, поскольку меняет взгляд на ребенка.

Мы можем лишний раз убедиться, что каждого отдельного ребенка нужно рассматривать с точки зрения особенности его личности, с его совершенно индивидуальными потребностями. Нейроотличные дети в некоторых аспектах нуждаются в ином сопровождении больше, чем остальные. Их сопровождение должно быть так же сфокусировано на потребностях, как и во всех других случаях. Однако реализовывать эти потребности следует, вероятно, несколько иным образом. Именно тут мы видим, что ориентация на потребности – ни в коем случае не метод со списком важных дел. Это позиция по отношению к человеку и сопровождению детей.

Самоанализ. Какой у вас ребенок?

Изо дня в день у нас формируется привычный образ нашего ребенка. Но каков же он в разных проявлениях на самом деле? Робкий или открытый? Скорее агрессивный, чем кроткий? Быстро приходит в ярость или до этого много чего должно случиться? Взгляните объективно на своего ребенка, со всеми присущими ему чертами, и составьте картину его качеств, не оценивая и не выдавая желаемое за действительное. Для этого отметьте крестиками в таблице, каким вы его видите. В зависимости от возраста некоторые темы, возможно, (еще) неактуальны. Вместо них вы можете добавить какие-то другие. Время от времени проделывайте это упражнение, чтобы увидеть, каков ваш ребенок именно сейчас. Дело тут не в оценке или классификации, а в том, чтобы действительно воспринять своего ребенка во всей его многогранности.

Попробуйте расценить особые проявления как сильные стороны: что хорошего они могут сообщить о вашем ребенке? Если ваш ребенок по многим пунктам занимает, скорее всего, среднее положение, вероятно, его сила в уравновешенности. Если он мало идет на контакт с другими, то, возможно, выжидает, наблюдает и анализирует. Многое из того, что мы замечаем в других людях, зависит от интерпретации. Какие-то аспекты мы можем переосмыслить, а значит, взглянуть на ребенка совсем с другой точки зрения.

Замечать чувства, относиться к ним всерьез и уметь обходиться с ними

Мы склонны обобщать наше собственное восприятие: если на улице нам холодно, то все должны мерзнуть. Если тепло, то другие должны ощущать то же самое. А пошутив, мы иногда не понимаем, почему кому-то не смешно. Именно с детьми у родителей порой возникают проблемы, например, когда ребенок заявляет: «Но мне не холодно, я не хочу надевать куртку!» С одной стороны, мы беспокоимся, что ребенок может простудиться, однако подспудно к этому примешивается и мысль о том, что маленькие дети еще не могут оценить, холодно им или нет. Говоря об истории детства, мы видели, что мысль, будто дети не могут чувствовать правильно, не так уж необычна: в наши дни медицинские операции у младенцев и детей проводятся под наркозом, тогда как еще тридцать лет назад это не было повсеместной практикой[139].

До конца 1980-х годов операции новорожденным и грудным детям делали, лишь обездвиживая их, но без наркоза и не давая обезболивающих препаратов. Тогда наука исходила из того, что мозг в этом возрасте еще не созрел для болевых ощущений. Даже в 2015 году немецкий медицинский журнал Deutsche Ärzteblatt писал: «И сегодня многие хирурги при болезненных хирургических вмешательствах считают обезболивание излишним. Они подчеркивают, что для хорошего самочувствия грудных детей ласка и кормление важнее, чем смягчающие боль лекарства. Во многих случаях сладкая вода считалась и считается лучшим средством в ситуациях, когда груднички плачут или когда учащенное сердцебиение свидетельствует о том, что им не нравятся какие-то определенные действия»[140]. При этом отсутствие болетерапии имеет как физические, так и психологические последствия, которые могут повлиять на всю жизнь.

Итак, мы исходим из того, что представление прошлого поколения о болевых ощущениях детей далеко не соответствовало тому, как это происходит на самом деле. Даже сегодня мы еще часто слышим на детских площадках возгласы «Да это же совсем не больно!» или «А ну-ка прекрати притворяться!». Понимание того, что младенцы и дети не только ощущают боль, но и могут чувствовать ее намного сильнее, распространилось в обществе еще не везде. «Наряду с остальными тактильными ощущениями у грудных детей боль – одно из самых зрелых ощущений, передаваемых органами чувств»[141], – объясняет профессор нейробиологии Лиза Элиот.

При этом особенно важно знать, что восприятие боли – это не постоянная величина, оно подвержено изменениям в зависимости от душевного состояния в данный момент: иногда можно горько жаловаться на маленькую занозу, а в другой день не обращать внимания на кровоточащую рану. Однако и в том, и в другом случае речь идет о реальном восприятии боли травмированным. А значит, как родители мы не можем просто ориентироваться на наши впечатления, или на то, идет кровь либо нет, или на то, что брат или сестра реагировали бы в этой ситуации по-другому. Нам стоит успокаивать ребенка, ориентируясь на ту потребность в утешении, которую он выказывает.

Но вернемся к вопросу о куртке. Поскольку и здесь у нас разное восприятие, то ребенок, отказываясь одеться потеплее, не борется за власть, как часто предполагают родители. Температуру мы тоже ощущаем по-своему, в зависимости от состояния на данный момент, и у разных людей плотность расположения и количество холодовых рецепторов разные[142]. Если мне холодно, совсем не обязательно, что мой ребенок тоже мерзнет. Вместо того чтобы отказывать ребенку в собственном восприятии тела, лучше поговорить с ним об ощущении как таковом: «Мне холодно, я пойду в куртке. И возьму твою куртку с собой: если замерзнешь, сможешь ее надеть». Настаивая на том, что маленькому ребенку надеть, выходя из дома, мы сразу же во многом проигрываем. Многие малыши только из-за проявленного нами патернализма тут же начинают сопротивляться и блокируют даже предложения родителей вроде: «Ну ладно, тогда одевайся сам!» – и теперь вообще ничего не получается. Разумнее с самого начала предоставить ребенку самостоятельность и в случае необходимости захватить нужную одежду с собой. Кстати, в равной степени это касается и подростков.

Еще одна область, в которой мы зачастую отказываем ребенку в собственном восприятии и хотим убедить его приспособиться, – это вкус: «Но это же вкусно!» Дети, как и мы, взрослые, предпочитают соленое и сладкое и с естественной неприязнью относятся к потенциально опасным горькому и кислому. Правда, многие сорта овощей в наше время выращивают более приятными на вкус, но их горькие вещества чувствительный язык ребенка все же ощущает[143].

Кроме того, с возрастом вкусовая чувствительность у ребенка продолжает развиваться и вкусовые предпочтения очень изменчивы. В то же время многие дети младшего возраста отвергают все новое, так как и в этом случае более самостоятельные из них защищаются от того, чтобы использовать в пищу несъедобное. Вместо того чтобы уговаривать ребенка что-то съесть или говорить, что это вкусно, разумнее снова и снова что-то ему предлагать и выжидать. Иногда вкусовые ощущения меняются быстрее, чем предполагалось, а порой тот же гарнир, но в другой форме вдруг оказывается для ребенка более привлекательным. Ничего страшного, если ребенок чего-то не ест. Наши ощущения различаются, и это нормально. И тем не менее мы не должны из-за этого предлагать ребенку множество альтернативных вариантов, готовить все заново или подавать к столу только сладости или картошку фри.

Надежно сопровождать ребенка – значит не нарушать его границ. Угождать ему во всем совсем не нужно. Задача родителей – предоставить детям здоровую и отвечающую их потребностям еду. При этом нам стоит в приемлемых для нас рамках учитывать пожелания детей, но не впадать в другую крайность, не прививая никаких установок. В этом случае – по здоровому питанию. И не стоит из страха перед чувствами и, возможно, перед неприятными столкновениями с чувствами детей действовать по-другому.

Конечно, тяжело, когда ребенок за столом приходит в ярость, потому что хотел бы пудинг, а не картофельное пюре с горошком. Но наша задача – не бежать от детских чувств, а принять их и найти вариант, как с ними быть. Как взрослые мы должны свыкнуться и с тем, что ребенку не нравится приготовленная нами еда, если он говорит, что она противная на вид или на вкус. Да, дети говорят нечто подобное. И да, возможно, ребенок действительно так думает. Но мы не должны злиться на это. Ведь почему мы злимся? Потому что ребенок находит приготовленную нами еду непривлекательной на вид? Или потому, что чувствуем, что наши труды не оценили, не посчитались с нашими стараниями? Что на самом деле стоит за нашим чувством?

Иногда мы пытаемся, идя на уступки, избежать какого-то чувства или отмахнуться от него какой-нибудь пустой фразой. «Это с каждым может случиться!», «Не грусти!» – говорим мы или просто отвлекаем ребенка чем-то другим. Но важно, чтобы он сам мог проработать свои чувства, чтобы его не просто отвлекли, а успокоили и были с ним рядом. Вот вопящий младенец лежит на пеленальном столике и не хочет, чтобы его пеленали, а мы показываем уточку с пищалкой, чтобы его переключить. Но причину гнева, состоящую в том, что ребенок не хочет участвовать в пеленании, мы не устраняем. Мы отвлекаем его. Таким образом, ребенок учится не решать проблемы конструктивно, а отвлекаться от своих чувств и покоряться. Даже если трудно, как родители мы должны превозмогать эти трудности. Нам нужно вникать во все чувства и очень часто со всей стойкостью сопровождать чувства ребенка. Такова наша родительская работа. Мы можем это. Мы не должны срываться, должны быть не свирепыми, а стойкими. Мы – надежная гавань, куда дети приходят и где их встречают, а еще береговой вал, который выдерживает бури.

И даже если ребенок еще не способен разговаривать с нами, мы сами можем с ним общаться вместо попыток отвлечь: «О, ты защищаешься. Думаю, тебе сейчас не хочется менять пеленки». Надо четко назвать, что он, по нашему мнению, ощущает. Это поможет прояснить для себя, в чем, собственно, дело, и согласовать наши действия с переживаниями ребенка.

Во всех этих ситуациях речь идет о том, чтобы принять чувства наших детей. Потому что эти чувства есть, и они – уже существующая ценность. У нас как родителей нет ни компетенций, ни прав оспаривать детские чувства. Многие ситуации, в которых мы, злоупотребляя властью, требуем: «Сейчас же прекрати притворяться!» – можем перенести на себя. Вот партнер говорит, что вам надо расстаться. Вот подруга заявляет, что вашим отношениям конец. Вот долгожданная вечеринка вдруг отменяется… Наши дети выражают свои чувства иначе, чем мы, взрослые. С их глубокой печалью, как, впрочем, и с неуемной радостью, справляться трудно – особенно если самим нам такие сильные чувства не разрешались. Мы быстро скатываемся к заученным шаблонам и подавляем, обесцениваем, отрицаем, ругаемся. Но нам знаком сам факт чувства, которое испытывает ребенок. И мы знаем, что фразы «не грусти» или «прекрати наконец беситься» никогда не помогут действительно проработать эти эмоции.

Если отмахиваться от чувств и не признавать душевных порывов, у ребенка возникает ощущение пустоты. Чем чаще он переживает с нами такие ситуации, тем больше замечает, что его искренним чувствам мы не рады. Это приводит к тому, что дети все больше эмоционально закрываются от нас. Многие родители жалуются на поведение детей школьного возраста и подростков со словами «Почему ты не пришел с этим ко мне?» или «Она никогда мне не рассказывала, что так страдает среди других!». Основу для открытости в своих чувствах мы закладываем в раннем детстве. Для этого хорошо бы создать атмосферу открытости, при которой можно выражать любые чувства.

И в этом отношении есть дети более ранимые и те, которые лучше справляются с превратностями жизни. Мы находимся в спектре разных степеней восприимчивости – от «детей-одуванчиков» (как детский врач Томас Бойс описывает детей, которые расцветают везде, где бы вы их ни высадили) до «детей-орхидей» (которым требуется особенно осмотрительный, бережный уход). И если «дети-орхидеи» особенно зависят от того, насколько деликатно мы обращаемся с их чувствами, то «детям-одуванчикам» такая деликатность тоже не повредит.

В повседневной жизни часто возникают ситуации, когда мы отказываем нашим детям в их чувствах и твердим им, чтобы не выпендривались, что все вовсе не так плохо и неприятно или что кто-то просто хотел проявить свою симпатию. «Эдгар сердится только потому, что на самом деле очень любит тебя. Так и нужно это расценивать, так что давай-ка будь с ним поласковей!» Тем самым мы, к сожалению, создаем у детей совершенно неправильное представление. Мы объясняем им, что их восприятие неверно, интерпретируем неадекватно и к тому же транслируем ребенку, что все это нормально и правильно. У детей, которых реакция родителей вынуждает воспринимать собственные чувства как неправильные, развивается искаженное представление о себе и своем окружении. Они отчуждаются от самих себя.

Особенно в воспитании мальчиков мы видим, что разница в отношении к чувствам и их описанию и восприятию налагает отпечаток на их представления о себе и на их общение с другими. Это проявляется, например, в том, что за ними зачастую не признают права на такие чувства, как боль и разочарование, в то время как достойными представляются смелость, выдержка и сила. Это касается не только мальчиков, но и отцов, которые как родители, разумеется, тоже имеют право на проявление эмоций наравне с другими членами семьи. Ведь и отцы могут обижаться, выбиваться из сил и печалиться.

Наша повседневная жизнь включает широкую палитру чувств. Так же и у наших детей. Все эти чувства есть и имеют право на существование, потому что такова жизнь. Иногда она болезненна, а порой – чудесна. Мы часто думаем, что детству полагается быть розовым, как в Бюллербю[144], но это не так. И мы взваливаем на плечи детей тяжелое бремя, ожидая, что они всегда будут только счастливы и довольны. Дети бывают взбешенными, счастливыми, обиженными, смелыми, опасливыми и какими угодно – и все это вперемежку по многу раз в день.

Самоанализ. Как я реагирую на определенные чувства?

Речь не о том, что мы должны испытывать те же чувства, какие испытывают наши дети. И не о том, чтобы все эти чувства понимать. Речь о том, что мы должны уважать чувства наших детей и принимать тот факт, что в определенных ситуациях они чувствуют то, что чувствуют. Чтобы достичь этого принятия, нам нужно как следует разобраться в собственных чувствах: когда и что я чувствую и как реагирую на определенные чувства?

Если мой ребенок плачет, я чувствую себя _____________ и реагирую тем, что _____________

Если мой ребенок кричит от злости, я чувствую себя _____________ и реагирую тем, что _____________

Если мой ребенок охвачен неуемной радостью, я чувствую себя _____________ и реагирую тем, что _____________

Привязанность, образование, учеба. И почему игра – это школа жизни

Еще одна область, в которой родители часто хотят изменить и/или поддержать детей, – это учеба. В конце концов, образование видится ключом к успеху – и здесь лишний раз проявляется разрыв между поколениями. Если раньше образование рассматривалось прежде всего как усвоенные знания, то сегодня мы шагнули дальше. Фраза «я не должен все знать, я должен знать только, где это написано» часто высмеивается, но на деле она вовсе не так уж ошибочна. Именно имея в виду стремительно меняющийся мир с его серьезными вызовами, важно, чтобы дети научились креативно обращаться с информацией и приобрели навыки практической деятельности. Необходимое образование в наше время не означает заучивание наизусть очередной сотни стихотворений, а предполагает способность толково пользоваться информацией: добывать ее (как и где мне получить информацию?), оценивать ее качество (особенно с учетом фейков), фильтровать ее (какая информация мне действительно нужна?) и применять на практике. Кроме того, образование означает умение мыслить самостоятельно, видеть взаимосвязи и критически анализировать. Разумеется, нужны и специальные знания: например, для разработки новых технологий. Как мы сейчас увидим, их можно получать разными способами.

Здесь нас опять может тянуть назад бремя прошлого. Наш мозг из-за пережитых травм не в состоянии находить комплексные и устойчивые решения, и мы снова и снова прибегаем к старым, которые в краткосрочной перспективе представляются разумными и простыми, но в долгосрочной – лишь подкрепляют существующий порядок вещей. Только после проработки этих травм мы сможем сознательно избирать другие, новые и креативные, пути решений, не попадая под влияние прошлого. Тогда мы сможем формулировать мысли, которые, вероятно, прежде рассматривать не стали бы. Мы обязаны отринуть прежние влияния и темные стороны педагогики, чтобы наши дети оказались способными думать по-новому и креативно, с легкостью решать проблемы.

Многие люди в индустриально развитых странах живут в привилегированных условиях, при которых они хорошо устроены материально, и им в настоящее время не грозят природные катастрофы или войны, но они носят в себе травмы и прочие проблемы, порождающие ощущение тяжести в душе и личную неудовлетворенность, что может влиять на образ мыслей и креативность. И мы порой переносим это давление на наших детей, недовольны их успехами в учебе, следим за ними и развиваем их до полного изнеможения. Это давление может еще больше усиливать и наш личный отрицательный опыт, если собственная низкая самооценка заставляет нас со страхом смотреть на ребенка и по этой причине подгонять его делать больше, чем он может или чем это необходимо. Но действительно ли мы достигаем этим того, чего хотим? Давление лишает радости, которая является важным стимулом к учебе. Если мы мечтаем о том, чтобы наши дети овладели компетенциями, все дело именно в том, чтобы то, чем они занимаются, приносило им радость.

Еще одна важная область компетенций – это способность работать в команде, которая прививается, если мы во главу угла ставим социальные вопросы, взаимодействие и умение вести дискуссии. Потому что в команде разные люди так объединяют каждый свои основные задачи, различные темпераменты и подходы, что во взаимодействии могут развивать свой потенциал: более спокойные, все взвешивающие люди вместе с авантюрно-креативными могут разработать нечто новое. Именно для развития этой способности к командной работе требуется стиль воспитания и общения друг с другом, основанный на уважении.

Вероятно, большинство нас помнят, что им приходилось тупо вызубривать наизусть множество слов и математических формул. Мы ссорились с родителями из-за учебы, и это порой осложняло наши отношения. Учиться, конечно же, можно и по-другому, как ни тяжело взрослым связывать учебу с игрой и радостью.

Вообще-то мы, люди, обладаем самыми лучшими условиями для обучения, потому что появляемся на свет детьми с пластичным мозгом, еще быстро реагирующим и способным к обучению. Мы учимся тому, что важно в нашей конкретной ситуации, в том месте, где живем, и с теми людьми, которые нас окружают. Так и получается, что в первые годы жизни дети приобретают очень разный опыт и люди повсюду в мире приспосабливаются к тем обстоятельствам, в которых живут.

К приспособлению нужно относиться не только критически, как, например, в воспитании, но и как к необходимости для выживания человечества. В нем заключается наш большой шанс в будущем, поскольку мы как люди обладаем способностью справляться с меняющимися рамочными условиями и находить новые возможности для жизни в меняющемся мире. Мы учимся этому в активном столкновении, в постижении, методом проб и ошибок. Еще до рождения в нашем мозгу развиваются центры удовольствия, которые активируются, когда мы решили какую-нибудь проблему: мы радуемся, и одновременно с этим за счет выброса гормонов стимулируется рост нейронных связей. Так дети с самого начала учатся благодаря активному взаимодействию с миром в рамках своих развивающихся способностей.

Чем больше ребенок созревает и учится, тем больше подключается возможностей для приобретения опыта, требующих отдельной обработки, чтобы на них могли наслаиваться новые. Это похоже на стену из множества кирпичей: сначала их укладывают рядом, а потом на получившийся ряд сверху ложится следующий.

Ангела впервые стала матерью в 42 года. Со своей дочерью Лисси она пришла на один из моих курсов по обращению с грудными детьми. У женщины высшее образование. Она очень заботится о том, чтобы оптимально развивать своего единственного ребенка. Поэтому параллельно с моим курсом Ангела посещала еще курс раннего развития ребенка по методике PEKiP[145] и курс обучения языку жестов для малышей и родителей. На моих занятиях, где речь шла, скорее, о понимании ребенка и свободной игре, ей с трудом удавалось оставить Лисси, чтобы та просто полежала спокойно. В то время как родителей призывали «просто» наблюдать за своими детьми, Ангела часто вмешивалась. Она показывала пятимесячной Лисси, как пользоваться лежащими вокруг игрушками, словами подбадривала ее переворачиваться и ползти к другим. Мы часто говорили о значении свободного развития и свободной игры, но Ангела решалась на это с большим трудом. Ей потребовалось много времени, прежде чем она предоставила Лисси больше пространства для собственного исследования. Постепенно она научилась отстраняться, наблюдать за игрой Лисси и записывать свои наблюдения. Это помогало ей сосредоточиться на наблюдении и удерживало от вмешательства.

Как родители мы часто испытываем искушение вмешаться в игру ребенка и тем самым в его развитие. Ведь именно в ранние годы действовать очень просто: когда родители видят, как младенец старается сам перевернуться на живот, им очень трудно не поддержать его усилий и не подтолкнуть. Так продолжается и дальше: мы усаживаем ребенка; чтобы он быстрее начал ходить, водим его, держа за неестественно вытянутые вверх руки так, что он не может с их помощью сохранять баланс; подаем ему предметы до того, как он заберется на стул… Все это продиктовано любовью. И все же мы отнимаем у нашего ребенка возможность самому изучать мир и гордиться тем, что справился с этим самостоятельно.

Как бы порой это ни было трудно, мы должны научиться отпускать. Для развития детям нужна свобода исследования. Постоянное вмешательство сковывает их дееспособность, ведь их развитием движут любопытство и тяга к открытиям. Чем старше дети, тем важнее то доверие, которое нам стоило бы оказывать им и их самостоятельности. Ведь и подросткам еще нужно знакомиться с миром и накапливать собственный опыт жизни в нем, что иногда приводит и к неудачам. Это непросто: чем старше дети, тем выше должен быть предоставляемый нами кредит доверия. Конечно, большая разница в том, разобьет ли ваш малыш чашку или ваш только что получивший права ребенок сделает в машине вмятину. И очень разные чувства мы испытываем, когда малыш самостоятельно ползет на четвереньках в другую комнату и когда подросший ребенок впервые один едет на поезде к подруге.

Это та область, где учеба накладывается на привязанность: концепция привязанности показывает нам, что для здорового развития дети нуждаются в корнях и крыльях. Уже многократно упоминавшийся «круг безопасности» объясняет, что дети совершенно точно испытывают потребность в том, чтобы значимые взрослые обеспечивали им безопасность и в то же время придавали храбрости для новых исследований. Родителям стоило бы подогревать в ребенке тягу к открытиям и в то же время поддерживать своих детей, когда те ищут надежности и близости, отталкиваясь от которых снова могут внезапно отправиться в путь. В этом кругу дети движутся каждый день, и очень ценно, если мы, родители, можем систематизировать для себя поведение ребенка в этом кругу, чтобы понять, что оно осмысленно, даже если не соответствует нашим желаниям и представлениям.

Если мы предоставляем детям такую свободу, они учатся и получают очень важный жизненный опыт. Сильно привязывая их к себе, ограничивая их, мы умаляем их опыт, а значит, ограничиваем их учебу. Это касается не только обращения с вещами, но и обучения контактам в социуме. Если мы, предвосхищая события, часто вмешиваемся в общение детей между собой, то также лишаем их возможностей. В таких местах, как детские площадки, мы видим, что родители постоянно встревают: «Поделись с другим ребенком!», «Нет, сейчас очередь другого ребенка качаться!»

Даже на детской площадке, в единственном месте, где разным детям вообще можно встретиться и поиграть, взрослые постоянно давят на них. Родители воспитывают и ломают, не дают детям возможности учиться общению в социуме на собственном опыте. И делается это по большей части с добрыми намерениями, под гнетом неосознанного опасения, что собственный ребенок недостаточно хорош. Но дети учатся сами по себе и с удовольствием. Задача в том, чтобы сохранить эти естественность и радость обучения. Своими действиями мы лишаем детей возможности самостоятельно общаться друг с другом, выражать желания, настаивать на своем или по собственной инициативе соотносить свои действия с другими. Здесь тоже полезно выждать: сумеет ли мой ребенок уладить все сам? Сможет ли о чем-то попросить? Возможно, он ничего не имеет против того, что игрушку возьмет другой ребенок? Если у ребенка есть возможность самому попросить о помощи или мы прочитаем просьбу о помощи в его глазах, он научится еще и тому, что мы всегда рядом, когда ему действительно нужна поддержка и одному не справиться.

Но что, если ребенок не хочет учиться? Если он – по каким бы то ни было причинам – выражает неприязнь к обучению каким-либо вещам? Разумеется, важно, чтобы дети приобретали определенные компетенции, и мы не можем просто закрыть на это глаза и предоставить ребенка самому себе, например в школьной системе. Сначала мы должны обратить взгляд на ребенка: что именно мешает ему учиться? Иногда – особенно в переходном возрасте – этих причин с первого взгляда мы можем и не заметить: у ребенка ломается голос, и он не хочет говорить в присутствии других. Или у ребенка сейчас проблемы с кожей, и ему не хочется стоять и говорить перед всем классом. Такие причины можно установить только проявлением участия и в деликатных разговорах, а не обвиняя ребенка.

Мы можем также спросить себя: чем увлекается мой ребенок? Для того чтобы не оказывать в учебе давление, нужно найти искру, которая сможет разжечь пламя. Уже с малышами может оказаться полезным подход психолога Куно Беллера[146]: давайте объединим сферу, которая ребенку не особенно нравится и/или где его успехи незначительны, со сферой, от которой ребенок в восторге и/или где он успешен. В этом случае, с точки зрения нейробиологии, при решении сложной задачи произойдет выброс дофамина, связанный с обещающим успех предшествующим опытом: ребенок захочет учиться. Порой учеба требует креативности, и от нас, родителей, тоже.

Мы должны не упускать из виду и кое-что еще: в учебе также важна концентрация, для которой требуется баланс нагрузки и расслабления. Детям не поможет, если мы на весь вечер посадим их за письменный стол. Фрустрация и давление только возрастут. Небольшие и более продолжительные паузы в процессе занятий, красивые ритуалы, а также движение, напротив, способствуют успеху в учебе. Разумеется, и здесь важны отношения, при которых мы признаем учебу ребенка и разделяем с ним как успехи, так и поражения. Как родители мы должны предвидеть и возможность неуспеха, принять его и быть рядом. Он тоже относится к учебному процессу во всех возрастных группах. Наказание за неуспех тормозит учебный процесс и оставляет ребенка беспомощным, в одиночестве. Так он не научится тому, как переживать неудачи. Но неудачи – это тоже часть нашей жизни, и ребенку нужно приобрести навык поведения в таких ситуациях. Именно в наше время, в этом мире нам нужно заранее планировать провалы и внезапные изменения как возможную реальность. Появляются и исчезают фирмы, стартапы всплывают и преуспевают, продаются или становятся банкротами. Трудовая биография осознается в процессе. Компетенция состоит в том, чтобы принять провал как возможность искать помощи, а затем, с новыми силами, еще раз повести борьбу с проблемой.

Порой нам как родителям приходится допускать, что наши дети в учебе идут другими путями, чем мы, что, возможно, они не хотят учиться в институтах, хотя происходят из семей с высшим образованием. Или наоборот: они первыми в семье хотят поступить в университет. Это пути наших детей. Это их будущее, в котором они должны быть счастливы. Даже если мы думаем, будто знаем, что успех, карьера и профессиональная самореализация ведут к счастью, для наших детей это необязательно так. Установив надежную привязанность и поддерживая детей на их пути, мы можем дать им возможность хорошего старта. Однако путь к счастью определяют они сами.

Скрипка, балет, программирование, ударная установка. Таланты и хобби

Путь к тому, что действительно нам близко и доставляет удовольствие, проходит и через хобби. Некоторые родители считают хобби расширяющей учебный процесс программой и следят за тем, чтобы занятия детей в свободное время были максимально разнообразными и дополняли то, что дети изучают в детском саду и школе. Мозг в юности на самом деле невероятно гибок и креативен, так что дети охотно пробуют все новое. Но последние исследования показали, что тренировочных занятий самих по себе недостаточно, чтобы углубить способности или увлечение: для развития настоящего дарования необходима генетическая предрасположенность. Бессмысленно убеждать ребенка заняться балетом или учиться играть на скрипке, если ему это просто не по душе. И в этом отношении дети появляются на свет уже со своими талантами. Получая подходящее предложение и возможность испробовать себя, они могут раскрыть собственный талант и среди прочего по реакции других удостоверяются в том, что им стоит и дальше с азартом посвящать себя этому занятию[147]. Иными словами: оно должно приносить ребенку радость. Если это не так, у ребенка должна быть возможность попробовать что-то новое: может быть, иной инструмент или другой вид спорта, подходящий для этого ребенка.

Мы не должны настаивать на том, чтобы он продолжал заниматься тем, что однажды выбрал. Хорошо, если ребенок может соприкоснуться со многими областями, чтобы найти для себя подходящую. Музыкальные школы предлагают такую программу, как карусель инструментов. И здесь мы сопровождаем наших детей в поисках подходящего, поддерживаем увлечения ребенка просто собственным интересом: слушаем, задаем вопросы, ходим на концерты, вместе смотрим нужные видео. А если ребенок увлекается совсем не тем, что нравится нам, мы должны относиться к этому с уважением и интересом.

Порой у родителей возникает проблема с тем, что взрослеющий ребенок хочет заниматься чем-то рискованным: хоккеем на льду, сноубордом, верховой ездой, скалолазанием, мотогонками и т. п. Это может привести к спорам. Взгляд на мозг подростка поможет нам достичь большего понимания и в этом. Под влиянием гормонов стимулируются и становятся особенно чувствительными отделы мозга, отвечающие за эмоции, но регуляторный участок еще не может контролировать это желание эмоций и возбуждение. Зачастую подростки любят приключения, но еще не способны правильно оценить риск. Исследуя мир, они с возрастом получают все более многоплановый опыт.

Перед нами как родителями стоит задача анализировать собственные страхи, понимать потребности и способности ребенка и вместе с ним находить подходящие решения. Ведь мы никогда не перестаем сопровождать наших детей, только делаем это иначе. Чем старше дети, тем важнее предоставлять им свободу и доверие, но в то же время быть рядом в качестве безопасной гавани. А безопасность мы даем своей готовностью выслушать, раскрывая объятия и делясь друг с другом мнениями, в том числе и о якобы опасных интересах ребенка. Это и правда не всегда просто, но в честном, открытом обмене мнениями мы и здесь сможем найти опору, если будем говорить о наших страхах, а ребенок – о своих желаниях и вместе будем искать точки соприкосновения. Ведь реальная опасность таится там, где мы закрываем глаза, отступаем и теряем интерес. Оставаясь в диалоге с нашими детьми и откликаясь на все животрепещущие для подростков темы, мы найдем и общий путь для решения сложных вопросов и осуществления дерзких желаний детей.

Самоанализ. Переосмысление своих установок

Когда речь идет об учебе и увлечениях наших детей, особенно важно заняться интериоризованными установками и освободиться от давления, которое укоренились во многих родителях и заявляет, что нам следовало бы больше подталкивать детей, лучше развивать их, подбадривать, чтобы не отступали, – вместо того чтобы обращать внимание на их способности. Для анализа ваших установок дополните следующие высказывания:

Учеба означает для меня _____________

Образование означает для меня _____________

В детстве мне сложно давалось в учебе _____________

Ребенком я охотно учился (училась), если _____________

Мой ребенок охотно изучает/предпочитает _____________

Мы с ребенком различаемся в предпочтениях _____________

Дети имеют право выбирать свои пути. Религия

Религия – это не хобби, потому что представляет собой не только чисто личный взгляд на вещи. Это мировоззрение, зачастую влияющее на повседневную жизнь, а иногда и на то, с кем мы общаемся в свободное время и чем занимаемся. С религией тесно связаны определенные ценности, традиции и ритуалы. Родители, исповедующие определенную религию, передают ее детям с малых лет. В некоторых верованиях религиозные аспекты выражены сильнее, чем в других. Поэтому закрепленную в Конвенции о правах детей свободу вероисповедания ребенка реализовать сложно, и родителям предоставляется воспитывать детей в духе их религии.

И все же у детей есть право порывать со своей религией. Родителям не всегда легко смириться с тем, что ребенок отворачивается от традиции предков или выбирает иную конфессию. Возможно, если родители особенно сильно отождествляют себя со своей религией, они воспринимают это слишком лично, чувствуют себя обиженными или отверженными. Вероятно, им к тому же стыдно перед другими членами религиозной общины за то, что они «неправильно» воспитали ребенка. И в этом случае стыд часто приводит к давлению, а также к насилию. Чтобы как следует прочувствовать и выяснить, почему им так плохо оттого, что ребенок хочет идти своим путем, родителям требуется серьезный самоанализ.

Мы не сможем за кухонным столом решить вопрос, что существует: бог или судьба. Как и во многих семейных спорах, здесь тоже дело не в том, у кого власть или права. Дело в том, чтобы найти достойный совместный путь, а найдем мы его, только уважая ребенка. Дети имеют право выбирать собственные пути, и нам как родителям стоило бы с самого начала не закрывать для них эти пути и не принимать за них решений, которых нельзя будет отменить. В вопросах религии мы тоже способны быть примером, но не можем решать, как им самим в определенный момент думать и что чувствовать.

О красивых детях и гендерном вопросе

[148]

Детей ломают, подгоняя под собственные представления, и в вопросах внешности и пола. Часто это начинается еще до рождения ребенка. Первая же фотография половых органов на УЗИ становится поводом возвестить: «У нас будет мальчик!» или «Это девочка!» – зачастую в соответствующем, голубом или розовом, оформлении. В социальных сетях мы видим, как лопаются воздушные шарики, из которых высыпается соответствующего цвета конфетти. Вечеринки в честь ребенка – от приглашения до салфеток – оформляются в «нужном» цвете. Во всем, от детской одежды до игрушек, закрепляя прелестно-хозяйственные игрушки за девочками, а ремесленно-технические – за мальчиками, мы оказываемся в «розово-голубой ловушке», как пишут в своей книге с таким названием Альмут Шнерринг и Саша Верлан.

Людям, идентифицирующим себя с тем полом, который предписывается им при рождении на основании норм и представлений, существующих в мире, где пола только два, зачастую крайне сложно разобраться в этом и признать, что их может быть больше двух. В конце концов, мы выросли в бинарной, то есть дуальной, системе, которая делит всех на мужчин и женщин. Для людей, которые отклоняются от этой системы, такая модель, созданная под влиянием культуры и особенно религии, означает, что они существуют по ту сторону нормы, то есть «ненормальные». На самом же деле то, что мы обозначаем как пол, – скорее, спектр со множеством оттенков, где нет «правильного» и «неправильного», а самое главное – «нормального» и «ненормального».

Пусть большинство людей и находят свое место в бинарной системе, но на основании распространенности такого распределения не стоило бы давать никаких оценок. Нет ничего плохого в любой гендерной самоидентификации или даже в потребности не ассоциировать себя ни с одним из полов. Missy Magazine пишет по этому поводу: «Небинарность – это как обобщенное понятие, так и обозначение отдельной идентичности. Оно может давать информацию лишь о части идентичности либо описывать политическую позицию или жизненную реальность. Небинарные люди бывают транс– или цисгендерами, интер– или бисексуалами. Они могут быть женского, мужского пола, обоих полов, ни того и ни другого, одновременно многих, нескольких полов, агендерами, внегендерами или чем-то совсем другим. Они могут быть фемининными, маскулинными, квирами или политически активными в этой области. Они могут пользоваться самыми разными – новыми или уже существующими, несколькими, изменяющимися – местоимениями или не использовать никаких. Они могут иметь самые разные тела, испытывать потребность совершить трансгендерный «переход», или уже совершить его, или не предпринимать ничего такого.

«Небинарный» – это самообозначение подобно «транс» и «квир». Небинарность как таковая нераспознаваема, и ни у кого нет права на получение об этом (достоверной) информации»[149]. В нашей культуре до сих пор все отлажено под бинарную систему, и для людей, которые никогда прежде не углублялись в эту тему, многие из этих понятий поначалу кажутся новыми и приводят в замешательство.

В Германии нет однозначных статистических данных, но в одном исследовании журнала Zeit, проведенном в 2017 году, 3,3 процента опрошенных указали, что относятся к иному полу, чем было записано при рождении, или что не ассоциируют себя ни с мужским, ни с женским полом[150]. Мы как родители должны размышлять над этим вопросом. Линус Гизе в автобиографии, где он совершает каминг-аут как транссексуал, объясняет: «Когда я рос, мне были неизвестны такие понятия, как “транс”, “гендерквир” или “небинарный”. Идентичность была для меня не чем-то изменчивым, а как раз наоборот, чем-то навсегда установленным и незыблемым»[151]. Это осложнило ему путь к определению личной идентичности.

Во время учебы в институте я участвовала в исследовательском проекте и регулярно посещала детские сады, в одном из которых мое внимание обратили на одного ребенка – Мариуса. В детский сад его каждое утро приводила мама. Сняв ботинки и куртку, он тут же шел в уголок для переодевания и надевал там юбку и туфли на каблуках. Он делал так каждый день без исключения. Дети в группе относились к этому совершенно спокойно, и Мариус играл с двумя постоянными подружками, но воспитательница переносила это с трудом. Она всегда пыталась принудить Мариуса к другим занятиям, более свойственным мальчикам. Но Мариус, лишенный возможности играть так, как он хочет, плакал, и тогда другие дети дразнили его из-за этого. Не знаю, как развивался Мариус дальше, но его пребывание в детском саду могло бы проходить в более спокойной и уважительной атмосфере, если бы воспитательница не мыслила в категориях жесткого разделения на девочек и мальчиков.

Многим родителям, столкнувшимся с тем, что их дети отклоняются от признанных бинарных структур, перестройка сознания поначалу дается с трудом. Вероятно, в том числе из-за страха перед тем, что это может означать для их ребенка в обществе, пока, скорее, враждебно настроенном по отношению к неограниченной гендерной системе. Вероятно, в том, что ребенок «так себя ведет», они винят сложившиеся между ними отношения. При этом причину нужно искать не в методах воспитания и не в «поведении» ребенка. К тому же первостепенное значение должны иметь не стыд родителей или их ощущение, что они не справились, а ребенок и его чувства: мы как родители даем защиту и безопасность, особенно в этой сфере. Мы – надежная гавань, принимающая наших детей с открытым сердцем и любовью. Ведь они такие, какие есть. Только им решать, кем они хотят быть. Гендер – это идентичность, но еще и введенная государством категория порядка для классификации людей, однако не биологический факт. И в этом случае нам тоже следовало бы сфокусировать внимание на том, что поможет ребенку в данный момент: на признании и поддержке. Но если мы не знаем, как их предложить, на нас лежит ответственность обратиться за помощью к консультантам.

Поэтому для начала родителям важно получить информацию обо всем многообразии гендерных идентичностей – независимо от того, с какой из них ассоциирует или когда-либо будет ассоциировать себя ребенок. Возможно, он будет идентифицировать себя в рамках бинарной системы, а возможно, и нет. Как родители мы этого не знаем! Но если ребенок в детстве или юности придет к нам и заявит, что хочет, чтобы его звали не Йоханна, а Лео[152], хорошо бы нам уже знать, что это никакой не изъян. Хорошо бы пойти вместе с ним по этому пути – как бы он ни выглядел. И в первую очередь это значит выслушивать, верить, принимать и поддерживать. Признав, что существует многообразие гендерных идентичностей, мы сможем сопровождать своих и чужих детей, не давая им никаких оценок. Оставаясь глухими к этой откровенности, мы совершаем насилие, от которого в наше время страдают многие люди и которое может продолжаться всю жизнь. Это насилие доставляет боль, угнетает, запугивает, вызывает чувство стыда и отнимает у ребенка возможность быть тем, кто он есть.

Следовало бы не оставаться глухими и к познаванию детьми самих себя. В то время как раньше мастурбация запрещалась и наказывалась родителями и другими участвовавшими в воспитании людьми, в наше время нам стоило бы поддерживать детей в умении правильно обращаться с собственным телом. Уже в первые годы жизни дети, исследуя свое тело, трогают себя, и это абсолютно нормально. Мы, взрослые, часто приписываем таким исследовательским действиям сексуальный характер. Вызываемый ими у взрослых стыд и в этом случае может приводить к давлению и запретам. Но для ребенка возможность исследовать свое тело и узнавать, какие собственные прикосновения ему нравятся, – это важный элемент развития. Наша задача в том, чтобы предоставить ребенку для этого необходимое пространство и – в случае необходимости – объяснить, что за обеденным столом это не делается и для исследований тела ему нужно уйти в свою комнату. Там его не увидят другие, и он не нарушит границ их стыдливости. В отношении сексуального просвещения, в том числе информации о безопасном сексе, мы тоже несем ответственность. И она выражается не в приказах и запретах, а в разговорах.

Дети нуждаются в честном, свободном от всякой стыдливости просвещении в вопросах сексуальности. Не только о самом половом акте, но и обо всех связанных с ним обстоятельствах – шаг за шагом в зависимости от возраста. Это наша родительская задача на многие годы: сначала сообщить детям какую-то информацию, а затем продолжать, снабжая их нужными книгами и называя места, где можно получить консультацию. Со временем им нужно усвоить, что в сексуальной жизни всем сторонам должно быть хорошо и никогда нельзя продолжать начатое, если кому-то этого не хочется. Что наблюдение за сексом и касания тоже подразумевают согласие. Что секс – это не «заниматься любовью», иначе у детей и подростков могут сложиться неверные представления. Вероятно, некоторым родителям говорить с детьми на эту тему непросто. Но это важно для поддержки их сексуального самоопределения.

Однако в повседневной жизни наряду с приписыванием пола нам важно уйти и от уже упомянутого разделения на розовое и голубое. Очень часто можно услышать лозунг «Все цвета для всех!». Но хорошо бы, чтобы для всех детей в одинаковой степени были доступны не только цвета, но и игровые возможности и одежда. Мальчики не должны носить юбки? Автор и активист Нильс Пикерт[153] посчитал иначе, когда его сын захотел носить юбки и платья. Тоже надев юбку, он поддержал его, чтобы размыть клише и показать своему ребенку, что в этом желании вовсе нет ничего плохого. Почему бы мальчикам не носить юбки, если им этого хочется? Если нам приглянулась какая-то одежда для малыша, но мы ее не берем, потому что она «не для мальчиков» или «не для девочек», мы проявляем косность мышления. Почему не купить это боди с рюшами, если оно нам так нравится? А если наша малышка непременно хочет носить черный брючный костюм, то почему нет? Потому что будет меньше похожа на девочку? Почему бы девочкам не поиграть c игрушечной шлифовальной машиной у детского верстака? Нет никаких разумных оснований лишать ребенка пространства для приобретения любого опыта. Но есть множество оснований для того, чтобы поступать как раз наоборот и разрешать детям делать все, что они в данный момент хотят. Дети имеют право на любые чувства и на выражение этих чувств. Это значит, что и девочки, и мальчики могут быть буйными, мятежными, храбрыми, агрессивными, а также мягкими, мечтательными и заботливыми.

Еще один недостаток бинарной гендерной системы заключается в том, что в соответствии с приписанным взрослыми полом детям навязывают и гендерные роли: девочки – спокойные и заботливые, мальчики – буйные и доминантные. Как доказывает нейробиология, эти назначения намного менее «естественны», чем нам говорят.

Нейробиолог Лиз Элиот утверждает: «Для гендерной идентичности ребенка и множества специфических форм поведения, связанных с этой центральной частью нашего образа “я”, важное значение имеет и воспитание»[154]. У людей с разными половыми органами врожденные отличия как в отношении когнитивных способностей, так и в отношении черт личности хоть и присутствуют, но они незначительны. Поэтому так важно в воспитании не скатываться к стереотипам и не забывать о пластичности мозга, используя эти знания для того, чтобы подходить к детям индивидуально. Разумеется, проще списать поведение какого-нибудь «сложного мальчика» на тестостерон, а какой-нибудь «замкнутой девочки» – на врожденный женский темперамент, но тем самым мы уйдем от реального взгляда на ребенка и от исполнения наших родительских обязанностей. Ведь свободное сопровождение не означает просто принимать все как есть. Свободное сопровождение подразумевает, что мы действительно видим ребенка и поддерживаем его в рамках его возможностей. Это распространяется и на гендерный вопрос. Хорошо, если у каждого ребенка будет возможность проверять, тренировать и оттачивать свои способности независимо от пола.

Все дети должны находить каналы для выхода эмоций, потому что их утаивание и подавление может приводить к проблемам. Готовые стереотипы заставят наших выросших детей неожиданно попадать именно в те общественные ситуации, от которых уже страдаем мы. Это закрепление заботы о детях за матерями вместо справедливого распределения обязанностей по дому. Это нагрузка на психику матерей, вплоть до нервного истощения. Это низкие пенсионные отчисления, отстранение отцов от эмоциональной заботы и участия, подавление нежности и ранимости с последствиями для общества, токсичная маскулинность и т. д. Именно ради здорового, достойного будущего для наших детей они должны расти свободными от гендерных предписаний как в отношении форм поведения, так и в отношении назначения пола. Мальчики так же не обязаны соответствовать нормам мужественности, как девочки – нормам женственности. А чтобы нам освободиться от этого, дети должны иметь право свободного выбора, в какие игры играть и во что одеваться, не подвергаясь оценке со стороны.

С гендерными стереотипами тесно связаны и наши представления о физических данных детей, что уже в раннем возрасте может приводить к давлению из-за возлагаемых на них ожиданий. Если мы пройдемся по отделам, где продаются товары для младенцев и малышей, там нередко уже для самых маленьких можно найти легинсы и джинсы, короткие юбочки и футболки с принтами, выражающими какие-либо ожидания вроде «маленькая мисс Красота». Девочкам полагается быть милыми, хорошенькими и стройными, иногда, что особенно плохо, несколько сексапильными. Мальчикам все же позволяется быть несколько более плотными, но в любом случае – спортивными. Эти представления о том, какими должны быть и как должны выглядеть дети, воздействуют и на наше поведение, а также на то, как дети справляются с этими требованиями.

Расстройства пищевого поведения возникают гораздо чаще, чем мы, возможно, предполагаем: исследование состояния здоровья детей и подростков, проводившееся в Германии с 2003 по 2006 год и среди прочего возбудившее подозрение о наличии расстройств пищевого поведения, показывает: «Доля девочек с подозрением на нарушение пищевого поведения, составляющая 28,9 процента, как и ожидалось, выше, чем мальчиков (15,2 процента), хотя и этот показатель ни в коем случае нельзя оставлять без внимания»[155].

Однако с возрастом указания на нарушение пищевого поведения у девочек возрастают, в то время как у мальчиков они снижаются. У детей с подозрением на нарушение пищевого поведения, которых выявили в ходе этого исследования, к тому же чаще наблюдаются психологические и поведенческие проблемы. При наличии таких факторов, как социально-экономический статус или миграция, которые, по выводам исследования, влияют на возникновение пищевых нарушений, на родителей и детей оказывают давление и сложившиеся в обществе представления: ожидания, возлагаемые на красоту ребенка, и неприятие ребенка таким, какой он есть. Людям, которые кажутся нам красивыми, в жизни проще: они пользуются большей поддержкой и признанием. Гало-эффект[156] заставляет нас по какому-то одному качеству (привлекательность) судить и о прочих, хотя они могут быть никак не связаны друг с другом. Поскольку мы слышали об этом, читали, а возможно, и сталкивались на собственном опыте, давление красоты влияет и на наше родительское поведение: мы давим и формируем в самом прямом смысле этого слова. Мы критически наблюдаем, что и сколько ребенок ест, возможно, отказываем ему в какой-то еде или уговариваем больше заниматься спортом. И не потому, что ребенок может заниматься спортом просто из удовольствия, а осознанно, для формирования красивой фигуры или чтобы «что-то делать с жирком».

В конце концов и наши дети перенимают представления о том, как должны выглядеть, а вместе с этим – и давление. Как следует выглядеть детям, сообщают нам не только Барби и привлекательные персонажи в мультфильмах и книгах или красивые дети в рекламе. Мы, взрослые, зачастую тоже не так уж невиновны в том, что дети растут с критическим взглядом на свое тело, поскольку, стоя по утрам перед зеркалом, мы говорим, что «сейчас наведем красоту», или после праздников жалуемся, что «на бедрах наросла парочка лишних килограммов». А в социальных сетях дети видят, что свои фотографии мы загружаем туда лишь после того, как применим фильтр. Возможно, временами мы даже отпускаем пренебрежительные замечания о других. Наша повседневная жизнь пронизана такими впечатлениями, которые дети воспринимают и переносят на себя. И вовсе не только с того момента, когда начинают смотреть по телевизору шоу с участием моделей или покупать молодежные журналы. Дети с самого начала подвержены влиянию идеалов красоты.

Поэтому нам необходимо хотя бы дома предлагать им надежную гавань нормальности и приятия и ослаблять силу впечатлений, потоком низвергающихся на них. Семья – это место, где тебя любят и тебе хорошо. Ужасно, если семья становится местом, где физическая неприкосновенность ставится под сомнение и не предоставляется защита телу, с которым ребенок идентифицирует свое «я». Было бы хорошо, если бы все дети (и все взрослые) могли комфортно чувствовать себя в собственном теле – независимо от того, как оно выглядит. Пока человек испытывает душевный комфорт, здоров и давление извне не навязывает ему ощущения, что он какой-то не такой, он хорош такой, какой есть. То же самое верно и для наших детей. У детей, доверяющих своим родителям и ощущающих, что те их принимают, вырабатывается лучшее отношение к своему телу.

Что мы можем для этого сделать? Любить и сопровождать их. Мы можем воздерживаться от оценок и заявлений, что у ребенка «к сожалению, такие большие ноги» и что он «к сожалению, не влезает в такие хорошие вещи». И в том, что касается еды, давление тоже лишь обостряет проблемы. Если мы запрещаем им какие-то продукты, это приводит к спорам, проблемам или попыткам ребенка тайком обходить эти запреты. Здоровое питание и движение находятся в зоне нашей ответственности. Но, во всем используя нажим, мы перекладываем нашу ответственность на ребенка, который должен что-то сделать или не сделать. Да, родительская ответственность порой утомительна, но уклоняться от нее – значит действовать с помощью насилия, предъявляя к ребенку непосильные требования.

Кроме размеров тела, не все дети одинаково красивы и по другим физическим параметрам. И в этом они так же различаются, как различаются их темпераменты и интересы. Наша задача как родителей состоит в том, чтобы ребенку было комфортно таким, какой он есть. Возможно, по сравнению с современным идеалом красоты у него слишком большие уши, или слишком короткие ноги, или волосы не блестят, а тусклые, как пепел. Все может быть. И тем не менее у каждого ребенка есть право на то, чтобы его любили именно таким, и на то, чтобы воспринимать собственное тело как самое для себя подходящее. Потому что именно таким оно отражается в глазах его родителей.

Самоанализ. Постановка под сомнение гендерных клише

Многие родители таскают за собой более весомый груз из собственного прошлого именно в отношении телесности и идеалов красоты, и необходимо взглянуть на него и проанализировать, как и что на нас влияет. Чтобы выявить, каким гендерным стереотипам вы подвержены, закончите следующие предложения:

Я усвоил(а), что девочки такие: _____________

Я усвоил(а), что мальчики такие: _____________

В повседневной жизни я замечаю гендерные клише в следующих ситуациях: _____________

Телесное самоопределение и изучение своих физических особенностей в детстве я помню так: _____________

В отношении телесности я хотел(а) бы напутствовать своего ребенка так: _____________

Разговор друг с другом. Культура ведения дискуссий в семье

На пути к тому, чтобы позволить нашим детям расти свободными, разумеется, тоже возникают трения: потому что время от времени сопровождению мешают усвоенные нами установки либо что-то действительно не соответствует или противоречит нашим ценностям, которые мы не желаем ставить под сомнение. То, что эти трения есть, – не просто нормально, а даже хорошо. Дети должны изучить культуру ведения споров и перенять ее. Именно настоящую, а не ту, что базируется на иерархии и подчинении.

Вступать с ребенком в дискуссию – это не признак слабости или отсутствия родительской компетенции, пусть даже нам часто приходится слышать: «Что? Ты споришь со своим ребенком? Нужно сделать, и точка!» Конечно, бывают темы и ситуации, в которых нет альтернативных вариантов. Но наряду с этими немногочисленными ситуациями важно, чтобы мы находили время не только допускать конфликты, но и действительно их выдерживать. Это подразумевает, что мы не добиваемся своего и не уступаем, уходя от конфликта, а разбираемся с проблемой. Мы рассматриваем ее вместе с ребенком, находим время для выяснения настоящей ее причины, а затем приступаем к решению.

Многие конфликтные ситуации в нашей повседневной жизни базируются не на том, что на первый взгляд кажется нам проблемой: не проблема, что ребенок не хочет идти дальше. Не проблема и то, что он сегодня не любит брокколи. И если ребенок отталкивает нас, заявляя, что мы «какашки», – это вообще-то тоже не проблема. Действительной проблемой в любой ситуации зачастую являются усвоенные нами установки о том, каким должен быть ребенок или каким образом нам как родителям следует реагировать. Настоящая проблема конкретно этой ситуации заключается в том, что мы в напряжении, потому что опять опаздываем. В том, что тема еды не отпускает нас со времен собственного детства. Или в том, что, когда ребенок набрасывается на нас с кулаками, нам кажется, будто наша родительская позиция под угрозой.

Во всех подобных случаях на нас лежит ответственность выяснить, что кроется за поводом для конфликта, и распознать его настоящую причину. Распознав, мы убедимся в том, что во многих ситуациях для столкновения нет никаких оснований: значит, мы подождем, позвонив бабушке, к которой собирались зайти, или понесем ребенка на руках. Значит, ребенок оставит брокколи на тарелке. А если он нас толкнет, мы совершенно спокойно скажем: «Эй, ты можешь выходить из себя, но выпусти энергию где-нибудь в другом месте!» – или предложим ему: «Раз ты в такой ярости, можешь стукнуть меня вот здесь, я не возражаю» (если это так). Во всех иных ситуациях мы вступим с ребенком в настоящий спор, такой, в котором все участники могут высказать именно то, что им важно на самом деле.

Конфликты – часть нашей повседневной жизни. Они обогащают ее, потому что мы имеем возможность по-настоящему разобраться в том, как у нас дела и что нам нужно. Дети нуждаются в нашей готовности открыто и честно переживать конфликты. Им нужна возможность поведать о себе и своих чувствах, противостоять нам и по-настоящему открыться. Все это они могут делать благодаря правильно разрешившемуся конфликту. Жизнь без насилия и свободное взросление без необходимости приспосабливаться не означают, что не будет проблем и конфликтов. Они есть повсюду. Но мы воспринимаем проблемы не как что-то негативное, как ошибки воспитания, а как шанс для наших детей и для нас самих.

Самоанализ. Обнаружение постоянно возникающих зон конфликтов

Воспринимать конфликты как шанс и обогащение – это и правда одна из самых сложных задач, почему я и поставила ее в самый конец этой книги. Конфликты приглашают нас еще раз более пристально присмотреться к ним, обратив взгляд как на собственные установки, так и на ребенка. В семейной жизни часто возникают то и дело повторяющиеся в разном виде конфликты, но фактически у них одна и та же тема, от которой мы до сих пор всегда уходили: наш страх быть недостаточно хорошими, наши проблемы в вопросах питания и внешности, которые мы перекладываем на ребенка, и то обстоятельство, что в детстве мы не имели права спорить…

Теперь пришло время с этим разобраться: какие конфликты возникают у вас снова и снова (иногда в разных видах, но на ту же тему)? Что является обширными зонами конфликтов в вашей семье? Если вы отметили эти повторяющиеся ключевые проблемы, поразмышляйте, какие установки и ожидания, свойственные вам как взрослому человеку, за ними скрываются.