Свобода означает, что необязательно делать все так, как другие.
Наше представление о детях и детстве менялось на протяжении столетий так же, как и мотивы и цели воспитания. Кто такой ребенок и как с ним правильно обращаться? В разные века на этот вопрос отвечали по-разному, и каждый раз ответы влияли на общение с ребенком и методы воспитания. Даже в наши дни совсем не просто однозначно определить, когда заканчивается детство. Хотя мы исходим из того, что взрослыми люди становятся только с наступлением совершеннолетия, но с четырнадцати лет подростки уже по-другому привлекаются к уголовной ответственности. Значит, детство – не просто трудно определяемый возрастной период. Это изменчивое понятие, на которое налагают отпечаток представления, связанные с тем или иным временем и местом[55].
Детство, как мы его знаем, понимаем и проживаем в индустриально развитых государствах[56] сейчас, в истории человечества существует относительно недолго. Нам известно, что дети играли с игрушками уже в каменном веке и во времена викингов. Однако не было того, что мы в наши дни рассматриваем как «защищенное пространство детства». Часто цитируемый историк Филипп Арьес пишет о том, что идея детства как особого этапа человеческой жизни начала складываться лишь в позднем Средневековье. В связи с этим «открытием детства» встал вопрос и о «правильном воспитании». Разумеется, педагогика – в плане образования и передачи традиций и религии – существовала и раньше. Но, по мнению Арьеса, чем больше развивалась педагогическая мысль с приходом Нового времени, тем чаще детей стали лишать их непосредственности.
Социолог Ллойд Демос в книге History of Childhood: The Untold Story of Child Abuse («История детства: насилие над детьми, о котором умалчивалось»), написанной в соавторстве с историками, предлагает другой взгляд на историю детства. В то время как за большую часть предыдущих столетий дети страдали от бессердечного обращения, рабства, убийств, изоляции, побоев и прочих злоупотреблений, с XVIII века c ними постепенно стали обращаться гуманнее. Столь разные взгляды на тему детства сохраняются и по сей день. Разгораются яростные споры между теми, кто заявляет, что обязательное школьное обучение и детский сад – это меры подавления и ограничения детей, и теми, кто считает эти учреждения достижением прогресса и большой победой нашего времени.
Сложно выяснить, какие чувства родители испытывали к детям в прежние века. Однако есть много указаний на то, что чувства были иными – из-за внешних обстоятельств. Это влияло и на обращение с ребенком, и на воспитательные меры. Родители и прежде любили своих детей, но не так, как мы сейчас, – и в других рамочных условиях, которые, конечно, со временем менялись. А значит, мы будем воспроизводить историю детства примерно с самого начала на основе того, что можем почерпнуть из текстов, рисунков и дневников.
Слово «педагогика» происходит от древнегреческого παιδαγωγική – «искусство воспитания» (παῖς – «ребенок» → παιδος – «подросток» + ἄγω – «веду») и означает образовательную работу с человеком. «Педагогом» был раб, который не только сопровождал ребенка (мальчика) в школу, но и был уполномочен своими хозяевами – в том числе используя телесные наказания – проводить в жизнь определенные воспитательные идеи. В Античности на первом месте стояло физическое и духовное развитие, но долгое время оно было доступно только элите, хотя софисты и выступали за то, чтобы образование не зависело от происхождения. Несмотря на то что для защиты подрастающих детей отряжали рабов, ни в Древней Греции, ни в Древнем Риме до IV века нашей эры за убийство детей не наказывали. Свидетельства о приношении детей в жертву можно найти как в греческой и римской культуре, так и у кельтов, галлов, египтян и скандинавов. Так, у Плутарха мы читаем: «…полностью осознавая обстоятельства, они приносили в жертву собственных детей, а те, кто детей не имел, обычно покупали таковых у бедняков и перерезали им горло, словно ягнятам или молодой птице, в то время как мать – ни слезинки, ни вздоха – стояла рядом. Издай она хоть единый вздох или пророни хоть одну слезу, ей пришлось бы вернуть деньги, а ребенка все равно принесли бы в жертву»[57].
С укреплением христианства обучение совершило разворот в сторону гуманизма. Устанавливалась новая профессиональная этика, религия значительно влияла на образование и культуру. Соответственно, дети в эпоху Средневековья воспитывались в смирении, вере и духовном совершенствовании, чтобы исполнять свои роли в христианском обществе. Но и христианство еще не осознало иную, требующую защиты, подчиненную власти, позицию детей. В Библии мы находим принесение детей в жертву, забивание камнями и прочее насилие. Даже знаменитые слова «Пусть дети придут ко мне» указывают, по мнению Демоса, на практику святых изгонять из детей заключенное в них зло. Детям полагалось страшиться побоев (отца), но родителям следовало бить не слишком много, чтобы у отпрысков не притуплялось восприятие этого воспитательного средства[58]. Многие христианские идеи и ценности до сих пор сохраняются в системе воспитания и, как мы увидим, сказываются на методах. Наиболее влиятельны понятие первородного греха и предписание почитать отца и мать. На эти догматы опираются политические направления, которые требуют «возвращения к старым семейным ценностям». От родителей не отворачиваются, им не противоречат. Они нас родили, и поэтому мы должны быть им благодарны до конца дней своих.
Свенья впервые забеременела в двадцать один год. При этом она первой среди своих подруг стала матерью, а вскоре после родов – и матерью-одиночкой. Для сравнения: ее мать родила пятерых, и Свенью, второго ребенка, она родила в двадцать лет. До и после родов Свенья еще жила рядом с матерью и часто с ней виделась. Отношения между ними сложились напряженные, нередко женщины ссорились. Тем не менее Свенья регулярно навещала мать – еще и затем, чтобы та иногда присмотрела за малышкой. О своем детстве Свенья вспоминала как о «нормальном»: ее и сестер часто били, но «так уж тогда было заведено». Со своим ребенком она, однако, решила обращаться иначе, и, когда узнала, что ее мать за едой бьет девочку по пальцам, между ними вспыхнула ссора. Сначала Свенья продолжала общение, «потому что она мать, в конце концов», но после еще одного инцидента оборвала отношения и через несколько месяцев уехала. После рождения второго ребенка, живя уже со вторым партнером в другом городе, она прошла курс психотерапии. Одна из причин: Свенья снова и снова чувствовала себя виноватой в том, что, несмотря на собственное полное насилия детство и мысли о благополучии своих детей, не поддерживала контакта с матерью. В ходе психотерапии она узнала не только о том, что многие дети покидают своих родителей[59], но и о том, что не обязана любить и уважать мать за один факт своего появления на свет. Любовь и уважение возникают в ответ на определенное поведение. И все же идея «чти отца и мать своих» и сегодня продолжает влиять на многих взрослых и мешает жертве разорвать связь с людьми, разрушающими их жизнь.
В Средневековье начали действовать как религиозные, так и светские запреты на аборт, убийство, подкидывание и продажу детей, но порой этими законами пренебрегали. Возможно, нежеланные дети реже гибли, но их отдавали в монастыри и прочие учреждения. Однако насилие не было редкостью и там. Отношения между родителями (в частности, матерями) и детьми менялись, но были еще далеки от нынешних[60]. Матери и дети возраста до года умирали часто, что также могло сказываться на связях внутри семьи. В Средние века мальчики из семей рыцарей, крестьян и горожан получили доступ к школьному образованию, которое постепенно становилось все более разнообразным. А вот девочки по-прежнему могли учиться только практическим бытовым навыкам и послушанию.
И все же интерес к детству и развитию ребенка явно пробудился. В эпоху Ренессанса (Возрождения), с ее акцентом на гуманизм, возникло внимание к отдельной личности, появились первые концепции игрового обучения, а воспитательные практики несколько оживились. Складывалась новая картина мира с иным отношением к человеку: полностью в возрожденческом духе. Стремление к автономии, индивидуальности, выражению личности – все это уже было, но реализовалось через формирование и приспособление. Эпоха Реформации сосредоточилась на том, что ребенок в принципе поддается «огранке». Просвещение фокусировалось на приучении к дисциплине и потребности в обучении. Теперь официально было признано, что на ребенке нет первородного греха. Он приходит в мир невинным существом, которое можно сформировать при помощи образования. Но все же воспитание по-прежнему сопровождалось насилием. Мартин Лютер подчеркивал, что воспитывать детей нужно твердой рукой[61].
Английский философ Джон Локк в 1693 году ввел в обиход по отношению к детям определение tabula rasa: на момент рождения ребенок – это чистый лист, на котором воспитание оставляет оттиски. Французского просветителя Жан-Жака Руссо называют первооткрывателем детства, в том числе и благодаря его роману «Эмиль». Руссо смотрел на детство больше с позиции ребенка, чем взрослого, и разделил этот период в жизни человека на несколько этапов. Особенно большое значение придавалось естественному развитию. Руссо пропагандировал взросление в сельской местности, в близости к природе как идеал счастливой детской жизни, что до нашего времени находит отражение в идее сельских школ-интернатов или других природных концепциях[62]. Несмотря на отказ от строгой дисциплины и насилия, Руссо тоже считал воспитание важным – в том смысле, что в наши дни называется «естественными последствиями». Если ребенок сломал игрушку, значит, она испорчена и играть с ней больше нельзя. Также у Руссо появляется аспект педагогики, который разовьется позднее: подробное наблюдение за развитием ребенка. Однако эти идеи не получили широкого признания в обществе. Представление о счастливом детстве, с его эмоциональностью и уходом в частную жизнь, понемногу присваивалось буржуазией. Росла забота государства о благополучии детей. Однако побои оставались обычным инструментом воспитания.
В 1840 году Фридрих Фрёбель открыл в Тюрингии первый детский сад. Немецкий педагог предположил, что детям нужно особое обращение, которое родители не обязательно могут обеспечить. Значит, надо прибегнуть к помощи воспитательниц, получивших специальное образование. Но даже реформаторские педагогические начинания на практике снова и снова оказывались связанными с насилием. Так, в 1903 году прошел судебный процесс над домашним учителем Андреасом Диппольдом, который так жестоко обращался с одним из доверенных ему детей семьи Кох, что ребенок умер[63].
В это время в педагогике, медицине и психологии сформировались особые области науки, изучавшие детское развитие. Причем все больше внимания уделялось тому, чего детям может не хватать. Научный подход выражался в постоянном наблюдении за ребенком: в таблицах фиксировались различные показатели, составлялись кривые веса, выстраивались пошаговые схемы развития. Считалось, что дети нуждаются не только в защите, но и в таком наблюдении. Главная задача воспитателя – контроль, чтобы развитие не отклонялось от «здорового» и «нормального». В 1890 году вышла книга Адольфа Генриха фон Штрюмпеля Die pädagogische Pathologie oder die Lehre von den Fehlern der Kinder («Педагогическая патология, или Учение об ошибках детей»), а вскоре появился журнал Die Kinderfehler («Детские ошибки»)[64].
Идеалом представлялся пассивный ребенок – именно таким он был интересен государству. Ребенок как инструмент, как элемент государственной машины – особенно рьяно эту концепцию поддерживали во времена национал-социализма. Детей отрывали от родителей, вплоть до изолированного выращивания в детских домах проекта «Лебенсборн». Функции воспитания взяло на себя государство. Еще до прихода к власти национал-социалистов сформировался горячо поддержанный ими подход к воспитанию, при котором буквально запрещалось проявлять нежность и вникать в потребности ребенка. В педагогических пособиях все настойчивее призывали матерей не баловать детей. Авторами таких рекомендаций были в основном мужчины, которые в любом случае эмоционально дистанцировались от детей и отстранялись от семейного быта – так распределялись роли в обществе. Потом появились руководства, написанные женщинами, однако и они следовали той же традиции. До конца войны было продано 690 тысяч экземпляров самого знаменитого, но не единственного пособия по воспитанию в нацистской Германии – книги Die deutsche Mutter und ihr erstes Kind («Немецкая мать и ее первенец») Йоханны Хаарер, кандидата медицинских наук и пульмонолога. Ее советы опирались на существовавшую идеологию, заявления Гитлера о воспитании твердости и основательно разрушали отношения и привязанность между родителями и ребенком[65].
Сразу после рождения ребенка следовало оставить на сутки одного, потом кормить его и ухаживать за ним только строго в предписанное время, а между этим – никаких контактов между матерью и младенцем. «Если ребенок отвечает на действия матери своевольным криком, то именно в этом случае она не должна поддаваться. Пусть она спокойно и твердо стоит на своем, избегая, однако, любой горячности, и ни при каких обстоятельствах не позволяет себе гневаться. Кричащий ребенок тоже должен делать то, что считает нужным мать. Если он и дальше будет таким же непослушным, нужно, так сказать, “остудить его пыл”. Препроводить его в отдельную комнату, где он сможет побыть один, и не обращать на него никакого внимания до тех пор, пока он не изменит своего поведения. Вы не поверите, как быстро ребенок поймет все при таком подходе»[66]. Какими были последствия такого воспитания, показывает опыт воспитанников детских домов «Лебенсборн», а также многие другие сообщения и публикации.
Воспитательные идеи, сформировавшиеся в нацистский период и до него, как ни странно, сохраняли влияние и в послевоенные годы. Книга Йоханны Хаарер – с небольшими изменениями – издавалась в ФРГ до 1987 года, и ее даже дарили в ЗАГСах молодоженам. Усвоенный опыт передавался дальше, что поддерживало практику насилия во многих семьях. Родившийся в 1960 году Фриц вспоминает: «По некоторым поводам нас, всех пятерых, лупили. Перегнут через колено – и по штанам или по голой попе. Однажды на это ушло, думаю, три или четыре деревянных половника. Мать так вышла из себя, так нервничала и негодовала, что действительно сломала о нас деревянные поварешки»[67].
В 1970-е годы педагогические установки наконец изменились. Еще в 1920 году Александр С. Нейл основал в Англии демократическую школу «Саммерхилл». С 1960 года о ней стали писать и в Германии. Воспитание без давления и насилия, похоже, стало возможным. Появились первые альтернативные детские сады. И все же родителям, которые непременно хотели все делать иначе и в противовес собственному опыту практиковали антиавторитарное воспитание, приходилось и дальше сражаться c тем, что наложило отпечаток на них самих. «Несмотря на это… в 1968 году матери-интеллектуалки в своих хипповских индийских одеждах до пола строго проверяли домашние задания. Отцы, которые вообще-то собирались поступать совершенно иначе, “тоже порой полностью в соответствии с традицией распускали руки”»[68].
Этому поколению родителей приходилось непросто, поскольку у них не было примеров для подражания. Как именно полагается проживать свободу и удовлетворение потребностей? Важно ли это? В отрицании всего старого таилась опасность впасть в другую крайность и недодать детям сопровождения, защиты и поддержки. Детям наконец-то позволили быть шумными и необузданными, но для детей с более спокойным темпераментом это могло означать, что их будут считать какими-то не такими. К тому же некоторое время спустя оказалось, что антиавторитарное воспитание не принесло желаемой свободы и развития без нарушений. Воспитанные в таком духе дети демонстрировали высокий уровень агрессии, большую склонность к употреблению наркотиков и низкую самооценку, потому что не научились решать проблемы повседневной жизни[69].
Это было время необходимого перелома, у которого, однако, тоже есть обратная сторона. Определенные слои общества требовали «свободной любви» между взрослыми и детьми, а в земле Северный Рейн – Вестфалия в предвыборную программу партии «зеленых» включили требование федерального общества «Геи и транссексуалы» прекратить преследовать по закону за секс между взрослыми и детьми по обоюдному согласию[70]. В Берлине проводили так называемый эксперимент Кентлера, при котором считающихся трудновоспитуемыми детей и подростков передавали воспитателям-педофилам. По утверждению Гельмута Кентлера, педагога и руководителя подразделения в Педагогическом центре Берлина, только такие люди в состоянии выносить сложных детей. Приемные семьи с «опекунами», среди которых были осужденные за преступления на сексуальной почве[71], просуществовали до начала 2000-х годов. И в наше время тема сексуального домогательства к детям со стороны их воспитателей все еще не снята. Подчас ее даже романтизируют, выводя из древнегреческой мифологии, как это делал, например, основатель школы-лаборатории Билефельда Хартмут фон Хентиг – бывший спутник жизни одного из основных обвиняемых в злоупотреблениях в элитной школе Оденвальд[72].
Говоря об изменившемся восприятии детства, стоит обратить внимание не только на образ ребенка и методы воспитания, но и на общие условия детства и воспитания. В наши дни забота о детях перестала быть делом общины. Сегодня под семьей многие понимают так называемую нуклеарную семью: мать, отец, ребенок (дети). И во многих семьях реальность такова: отец работает, мать (работая неполный день) заботится о детях[73]. При этом на матери лежит основная нагрузка по здоровому развитию детей, потому что это считалось женской обязанностью в течение многих десятилетий[74]. Но с такой нагрузкой невозможно справляться в одиночку, ведь поддержка детей – это задача сообщества. Если ответственность (вместе с домашним хозяйством и контролем за учебой ребенка) несет только мать, это приводит к ее истощению и выгоранию. Подобное положение вещей нельзя считать нормальным. В конце XVI века среднестатистическую семейную группу в Европе составляли примерно 20 человек, тесно связанных друг с другом в повседневной жизни. В 1850 году их число уменьшилось до десяти, в 1960-м – до пяти, а в 2000-м – всего до четырех человек[75]. Обширная группа сменилась приватной структурой, рассчитанной на малое количество людей.
Мы свыклись с тем, что семья – это что-то очень частное, и настаиваем на личном пространстве. Если семьи «слишком открываются», по мнению остальных, – например, публикуют личную информацию в соцсетях, – они подвергаются критике. Обнародовать обстоятельства частной жизни считается неприемлемым. Из-за такого ухода в приватность иногда недостает защитной корректировки со стороны людей, которые показывают пример семейной жизни, указывают пути и активно участвуют в решении домашних проблем, в случаях насилия – тоже. Даже если семьи дружат между собой, вмешательство в вопросы воспитания не приветствуется. «Никаких советов без запроса» – этот девиз усвоен обществом. Его придерживаются и руководители курсов, и консультанты, понимающие, что «и словом можно убить». Грань между поддержкой и превышением полномочий действительно очень тонкая. И все же уважение к личному пространству – не повод отказывать семьям в поддержке. В проблемной ситуации люди не должны оставаться без помощи.
Если о детях заботится много людей, это не только облегчает жизнь родителям. Такая ситуация идет на пользу и детям: они видят, что окружены заботой многих, а возникающие проблемы могут быть сглажены другими. Исследования доказывают, что, к примеру, бабушки и дедушки могут сыграть важную роль в формировании психологической устойчивости[76]. Так, когда с детьми недостаточно хорошо обращаются собственные родители (или вовсе пренебрегают ими), здоровое развитие могут обеспечить так называемые альтернативные родители – если, разумеется, их стиль воспитания подходит. Детям нужны другие люди, чтобы завязывать социальные контакты, учиться выстраивать отношения в социуме и вырабатывать эмпатию. Как объясняет детский психиатр, доктор медицинских наук Брюс Д. Перри, «…развитие эмпатии и базирующиеся на ней способности к отношениям требуют решающего вклада со стороны нашего окружения»[77].
И здесь возникает замкнутый круг: чем дальше мы уходим от единения и сосуществования, тем меньше от этого выигрываем. Последствия сказываются на наших отношениях друг с другом и с детьми. Развитие эмпатии требует определенных рамочных условий единения и работающих контактных сетей. Так у нас получится не упускать из виду потребности детей и удовлетворять их. Если они растут в сообществе, то учатся успешно справляться с трудными жизненными ситуациями. А вот семейная изоляция, частые переезды и смена школ считаются, скорее, факторами риска психологической неустойчивости. Чтобы расти в здоровой, непринужденной атмосфере, детям нужны сети контактов – как и нам, взрослым.
В наши дни сформировалось представление о матери, которая, само собой разумеется, с любовью и самоотречением печется о детях, отодвигает на задний план свои потребности, вносит вклад в бюджет семьи и не должна показывать, насколько ей тяжело. Понятно, что под таким бременем развивается стресс. Он приводит к тому, что мы менее чутки со своими (и с другими) детьми и хуже распознаем их потребности, а это, в свою очередь, ведет к конфликтам. Если между родами прошло очень мало времени, дети еще маленькие (а ведь часто только у женщины есть тесная эмоциональная связь с ними) и нет поддержки в семейном и дружеском кругу, а мест в хороших детских садах не хватает, уровень стресса возрастает. Если к тому же добавляются заботы о заработке, как у матерей-одиночек, не получающих достаточной помощи, нагрузка становится огромной.
Итак, существует множество отягчающих факторов, которые могут приводить к перегрузке и, следовательно, способствовать стрессу, давлению и насилию в процессе воспитания. Даже если мы, в принципе, хотим хорошо обращаться со своими детьми и знаем, что нужно им и нам, то осуществить это на практике зачастую тяжело.
Антония – мать двоих детей: Оскара (семи лет) и Ханны (трех с половиной лет). Она живет в большом городе и определяет свой стиль воспитания как ориентированный на привязанность. Женщина работает полдня, ее муж – полный день, по сменам. По утрам ей часто приходится заботиться о детях одной, отводить их в школу и садик, а потом ехать на работу. Утро для нее – постоянно повторяющаяся стрессовая западня. По словам Антонии, она просто не находит в долгосрочной перспективе решения, как организовать спокойное начало дня. Ей снова и снова приходится подгонять детей и ругаться. При этом она уже испробовала все варианты: заранее выкладывала для всех одежду, с вечера накрывала стол к завтраку, готовила бутерброды для школы и проверяла портфели. Но часто вмешиваются какие-нибудь обстоятельства, особенно у Ханны, из-за чего утренние сборы превращаются в стресс и все идет не по плану. Вставать еще раньше Антония не может, потому что ей тоже нужно высыпаться, а вечером приходится еще заниматься делами, до которых не дошли руки днем. Муж по возможности подключается, но график его работы и сверхурочные не оставляют особого пространства для маневра. Если Ханна (или реже Оскар) впадает в ярость, хочет еще поиграть или не одевается, Антония ругается. Чтобы им всем удалось выйти из дома вовремя, она применяет физическую силу чаще, чем хотелось бы. В этой ситуации Антонии действительно не помочь: она уже исчерпала все имеющиеся в данных условиях возможности. Для нее важно проявлять больше снисходительности к себе самой, в стрессовых ситуациях пытаться обходиться без нападок и рассчитывать на то, что Ханна с возрастом будет лучше справляться с принуждением, возникающим в утренней спешке. К сожалению, иногда невозможно найти идеальное решение[78].
Дальнейшее развитие общественной заботы о детях привело и к пространственным изменениям – перемещению из дома в учреждения и прочие «островки детства», такие как спортивные общества, центры досуга, курсы для детей и т. д.[79]. Там за большими группами детей сообща присматривают относительно немного учителей и воспитателей. Такие организации действуют по определенным правилам – например, они открываются в какое-то установленное время, – что может вести к стрессу в повседневной жизни семьи. Кроме того, эти учреждения порождают иное обращение с детьми и могут, как будет описано далее, приводить к определенным формам институционального насилия. Выведя детство за пределы дома, его и больше организовали. Первооткрывательницей этого пути в значительной степени стала Мария Монтессори с ее методом «специально подготовленной среды», в которой часть «воспитывающей силы» передается окружению. Тем самым детство постепенно становится специальным пространством для действий, строго ограниченным и далеким от жизненной реальности взрослых, своего рода маленьким организованным и контролируемым параллельным миром. Столь популярная сегодня педагогика Монтессори берет начало из первоначальных методов ее основательницы, которые были далеко не настолько рассчитаны на детей, как это реализуется на практике в наши дни. Мария хотела создать лабораторию для изучения детского развития, позднее в рекламных целях названную «Дом детей». Как врач она отталкивалась от убеждения, что «нормальность ребенка – в среднем уровне посредственности». В педагогической практике это привело к тому, что «живых, с богатой фантазией, непоседливых, креативных и своевольных детей… итальянка не только недолюбливает, но и считает отклонением от нормы, на взгляд врача по образованию, даже “больными”»[80].
Пусть в нынешних учреждениях Монтессори работа выстроена не так, но идея организованной воспитательной среды для детей: якобы «правильное» оформление детских комнат, обучение путем наставления и подражания, специально для детей созданные материалы и уменьшенные взрослые предметы – все это распространенные методы воспитания. Игрушки делались специально для того, чтобы использоваться определенным образом. Воспитатели рассказывали детям, что полагается играть именно так, а не иначе. Беглый взгляд на детские комнаты в социальных сетях показывает, насколько пространства, вроде бы предназначенные для детского развития, пронизаны педагогическими амбициями.
На протяжении веков обязанность заботиться о детях все больше перекладывалась на матерей, которые оставались с ней один на один. Отцы были отделены от участия в жизни детей, так как занимались делами за пределами семьи. На формирование детей влияло и домашнее насилие, которому подвергаются женщины. Жертвами насилия в партнерских отношениях по-прежнему остаются 81 процент женщин, а вместе с изнасилованием, принуждением к сексу и сексуальным домогательством получится даже 98,4 процента. Это насилие охватывает все социальные слои. В 2018 году в Германии жертвами насилия со стороны партнеров стали 140 755 человек[81]. Женщины, которые в детстве и юности стали свидетельницами такого насилия, сами впоследствии в два раза чаще подвергаются абьюзу со стороны партнера, чем женщины без подобного опыта[82]. Семейное насилие оставляет отпечаток на детях, их мировоззрении, развитии мозга, сказывается на поведении в стрессе и взаимодействии с другими людьми. Чем чаще на глазах у детей совершается насилие, тем глубже оно запечатлевается.
Наша патриархальная культура оказывала на детей отрицательное влияние, которое лишь очень медленно смягчается новыми моделями семьи, большим участием отцов в жизни детей и более надежной защитой от насилия.
Самоанализ. Рамка вокруг детства
Родители не во всем виноваты лично. Не виноваты и в том, что нам трудно обеспечить детям по-настоящему свободное от давления и насилия детство. Наши возможности нужно всегда рассматривать в общем контексте: какое давление мы ощущаем, что делает нас менее гибкими, что для нас сложно в повседневной жизни? Легче представить это в виде конкретных наглядных образов.
Нарисуйте раму для картины. В центре находитесь вы как семья. Попробуйте в визуальной форме показать, каким влияниям вы подвержены. Чувствуете ли поддержку семьи или ее нет? У вас есть друзья, на которых можно положиться? Какие возможности поддержки в виде курсов, групп или обществ вы используете? Есть ли какие-то красивые места, где бываете? Нарисуйте карту контактов и поддержки и сделайте подписи, чтобы получилась понятная схема. И если у вас появилось чувство, что эта сеть слишком мала, подумайте: что вы могли бы изменить, чего вам не хватает?
Такое и правда происходит в наши дни? Да, ни физическое, ни психологическое насилие за столетия не исчезло. Правда, у детей есть описанное в первой главе право на ненасильственное воспитание, и требуется учитывать их личные права, но действительно ли в нашем обществе все так?
Службы по делам молодежи в 2018 году зафиксировали несоблюдение прав и интересов 50 400 детей и подростков; 60 процентов этих детей оказались заброшенными, 31 процент подвергались психологическим издевательствам, а 26 процентов – физическим[83],[84]. В книге Deutschland misshandelt seine Kinder («Германия измывается над своими детьми») судебно-медицинские эксперты Саския Гуддат и Михаэль Тсокос говорят о двухстах тысячах случаев физического насилия над детьми в год, и это насилие на 98 процентов совершалось родителями или людьми из близкого семейного и дружеского окружения. Социолог и управляющий Немецкой лиги детей, соучредитель Берлинского центра защиты детей доктор Йорг Майвальд объясняет: «Ненадлежащие действия и насилие со стороны педагогов – с различной частотой и интенсивностью – встречаются в каждом детском дошкольном центре»[85]. Насилие в разных своих проявлениях (физическое и психологическое) по-прежнему остается воспитательным методом наказания за проступки или демонстрации власти. Цифры говорят сами за себя и ясно показывают: хотя и добились права на бумаге, но в действительности оно не реализуется. И даже наши современные методы воспитания еще очень сильно нарушают личные права детей. Наше мышление и действия не поспевают за нашими требованиями. В значительной степени это связано с историческим опытом. Нам сложно от него избавиться и, называя вещи своими именами, начать наконец действовать по-другому.
Несмотря на то что о последствиях насилия широко известно, даже в литературе о воспитании и прочих средствах массовой информации они по-прежнему преуменьшаются. Порой насилие рекомендуется, как, например, в вышедшей в 2006 году книге Lob der Disziplin («Похвала дисциплине»). Ее написал бывший руководитель интерната «Замок Салем» Бернхард Бюб. Вверенное ему учебное заведение, как и некоторые другие немецкие интернаты, оказалось замешанным в скандалах о злоупотреблениях[86]. Книга, настоятельно рекомендующая опираться на дисциплину и авторитет, при поддержке газеты Bild стала бестселлером и пользовалась огромным успехом у родителей. При этом экспертное сообщество аргументированно выступало против тезисов Бюба. Еще один бестселлер – переизданная семь раз книга Аннеты Каст-Цан «Как научить ребенка спать»[87], которую читают врачи, педагоги и родители. Однако предлагаемые в ней методы налаживания сна никак нельзя рекомендовать: они не соответствуют последним исследованиям привязанности.
Применяемое к детям насилие – это глобальная проблема: ЮНИСЕФ в одном докладе поясняет, что половина всех детей по всему миру (около миллиарда девочек и мальчиков) каждый год страдают от физического, сексуального или психологического насилия. Воспитание с помощью насилия распространено во всем мире: в 2011 году вышла книга американского профессора права Эми Чуа «Боевой гимн матери-тигрицы»[88], где она объясняет свой стиль китайского воспитания, прославляя успех принуждения. Другой пример: в 2014 году звездный повар Джейми Оливер попал на первые полосы газет с рассказом о том, как наказал свою двенадцатилетнюю дочь, накормив ее суперострой пищей[89].
Итак, мы вынуждены признать: детей по-прежнему подавляют, ограничивают в правах и слишком мало принимают во внимание, несмотря ни на какие разъяснения, несмотря на все современные начинания. И в наши дни педагогические идеи проникнуты тем, что воспитание означает не чуткое сопровождение ребенка, а, скорее, борьбу за власть между родителями и детьми. Такое противостояние может закончиться, только когда ребенок признает свое подчиненное положение в семейной иерархии. Все это латентно, пусть и неосознанно, присутствует в нашем представлении о ребенке. Мы, «власть предержащие» родители, так прочно увязли в этой структуре и связанных с ней умозаключениях, что уже не замечаем нашего положения и привилегий относительно детей. Мы воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся, данное природой, притом что это сформировавшееся в нас представление обесценивает детей.
То, что эти идеи и по сей день – вопреки всем прочим научным познаниям о развитии и потребностях ребенка – все еще широко распространены, мы увидели и по успеху вышедшего в 2018 году ужасного фильма «Школа родителей» (Elternschule). В нем показана сомнительная психотерапевтическая программа для младенцев и детей младшего возраста с нарушениями сна, пищевыми и регуляторными расстройствами. Сделанные в фильме бихевиористские предположения выведены из недейственной с медицинской точки зрения и связанной с серьезными опасностями «новой германской медицины»[90].
Родителям рассказывают, что с самого начала жизнь детей – это борьба за власть. Уже младенцы пытаются настаивать на своем, так что родители должны быть сильными и обеспечивать собственное выживание демонстрацией власти: «Этот сладкий малыш уже три раза меня надул. Он хочет выжить! Каково мне – ему наплевать. Самое главное – что выживет он»[91], – заявляет практикующий дипломированный психолог Дитмар Лангер. Многое здесь напоминает мрачный подход к воспитанию, применявшийся в прошлом. В то время как Союз защиты детей заявляет, что дети в этом проекте подвергаются психологическому и физическому насилию[92], а Немецкое общество социальной педиатрии и подростковой медицины (DGSPJ)[93] и другие союзы называют представленные там мероприятия неприемлемыми, фильм получил очень хорошие отзывы прессы и даже был номинирован на Немецкую кинопремию[94].
Как и на примере книги Бюба «Похвала дисциплине», здесь мы видим: если специалисты решительно не советуют такой стиль обращения, или, другими словами, насилие по отношению к детям, то любители от педагогики и психологии всячески приветствуют подобный подход. Это лишний раз доказывает, что жестокие методы прошлого и ложные представления о детстве отнюдь не преодолены, а прочно сидят в мыслях и головах взрослых. К счастью, в отношении «Школы родителей» просвещение взяло верх. Спрос на эту психотерапевтическую программу настолько упал, что клинике пришлось закрыть спорное отделение.
Однако люди, несущие за нее ответственность, до сих пор работают на других позициях. Во всех остальных областях, где дети до сих пор подвергаются насилию, о такой победе остается только мечтать. Тем важнее наконец устойчиво изменить образ мышления по отношению к детям и воспитанию. Мы ищем направление и модель взаимодействия с детьми, которые обеспечат им свободу, а нам – возможность занять надежную позицию взрослых людей. Тогда у нас получится уверенно вести наших детей по жизни, не ломая их своим давлением и властью.
Долгое время внимание общественности и исследований сосредоточивалось на физическом насилии, и прошли десятилетия, пока пришло осознание того факта, что существует насилие и психологическое. Тем не менее обесценивание, отталкивание, запугивание, угроза, устрашение и изоляция детей могут иметь колоссальные последствия – даже если это «только слова» или неприятие, даже если дети не получают телесных повреждений. При этом мы зачастую не осознаем, каким всеобъемлющим может быть эмоциональное насилие, которое по закону у нас исключается.
К психологическому насилию относится, например, и непризнание за ребенком его прав и собственного восприятия: «Я лучше знаю, что для тебя хорошо!», «Ты этого все равно не поймешь!», «Да это же не больно!». Оказывать психологическое давление на ребенка можно также, постоянно предъявляя к нему завышенные или заниженные требования, ставя его в зависимость от себя и вызывая чувство вины фразами типа «Я от столь многого отказалась ради тебя…» или «Однажды меня из-за тебя инфаркт хватит!»[95]. Точно так же, как и физическое насилие, эмоциональное воздействие оставляет после себя глубокие следы, их трудно распознать и можно диагностировать только по особенностям поведения.
Насилие особенно страшно для ребенка потому, что лишает его защиты и безопасности, от которой он зависит. Безопасность – ядро системы привязанности. Особенно тяжело ребенок переживает угрозу, исходящую от близких, поскольку в этом случае он теряет людей, которые должны его защищать. Если насилие оказывается постоянно и долгое время, оно не только приводит к потере первичного доверия, но и отрицательно сказывается на системе переработки стресса и развитии мозга. Насилие может вызывать следующие непосредственно за ним реакции, менее и более отдаленные проявления, а также долгосрочные последствия и стойкие повреждения[96].
Непосредственные реакции на жестокое обращение
Шок, глубокая заторможенность, отказ общаться, страх, паника, крик, попытка позвать близких людей, долгий плач, судорожное цепляние, оборона, размахивание кулаками, стремление спрятаться, растерянность.
Менее и более отдаленные проявления
Замыкание в себе, изоляция, потеря первичного доверия, утрата уважения и почитания родителей, апатия, нежелание играть, депрессивное расстройство, сильный страх, цепляние за близкого человека, сопротивление любым проявлениям расположения, стагнация развития, возвращение на более низкий уровень развития, нарушение сна, школьная неуспеваемость, прогулы занятий, низкая самооценка, агрессивное поведение / повышенная агрессивность или особенно адаптивное поведение, аутоагрессия, самоповреждение, угроза суицида.
Долгосрочные последствия и стойкие повреждения
Тяжелые психосоматические заболевания, разрушение позитивного восприятия жизни, презрение к себе, отказ от социальных связей, страх привязанности, повторение знакомых моделей отношений, оправдание и отрицание происходящего, суицид.
Наряду с прямым насилием, исходящим от определенного человека, в нашем обществе существует структурное насилие, которое также влияет на воспитание или же социализацию. Структурное насилие уменьшает возможности развития или жизненные возможности детей либо препятствует им. При этом нет конкретного субъекта, совершающего насилие, и внезапных нападений – тоже. На жизненные возможности воздействуют общественный климат и неравное соотношение сил как определяющий фактор. О детях просто не думают или сознательно их не замечают. Это в определенной степени проявляется и в семье. Там между родителями и детьми господствует неравенство сил, это выражается и в отсутствии специфических прав детей: родители обладают властью принимать решения, потому что они сильнее, располагают денежными средствами, и дети от них зависят. Если отношения между родителями и детьми строятся в первую очередь на этой разнице и дети по определению рассматриваются как более слабые, у них мало прав на участие в решении семейных вопросов, им приходится больше подчиняться и подстраиваться. Их голосов не слышат или не учитывают, отчего и со стороны ребенка не может сформироваться основа для доверия.
Неле 15 лет, у нее неплохая успеваемость в школе и хорошие дружеские отношения с ровесниками. Она живет в большом городе с матерью, отцом и десятилетним братом. Сейчас, когда все трудности с детьми позади, родители хотят наконец подольше пожить за границей и решили уехать в Таиланд на три месяца. Но Неле не хочет бросать друзей и школу. Она могла бы все это время пожить со своей шестидесятилетней бабушкой, которая работает по полдня продавщицей. Но родители настаивают на том, чтобы она использовала этот «уникальный шанс».
Мы, родители, могли бы, осознавая соотношение сил, попытаться не использовать его в наших собственных интересах. Лучше предоставить детям активное право голоса, например на регулярных семейных собраниях или советах, где все члены семьи могут высказать свое мнение и наложить вето на решения. При таком положении дел исходят не из того, что дети по определению подчиняются, а целью в принятии решений является достижение компромиссов. В ситуации Неле родители считают, что все знают лучше, а дочь просто не понимает, что упускает. В то же время у нее переходный возраст, и именно сейчас социальные контакты для нее необыкновенно важны. Нет никаких очевидных причин (школа, какие-то иные проблемы), по которым нельзя было бы допустить, чтобы Неле осталась с бабушкой. Не рассматривается никаких компромиссных решений – например, Неле могла приехать попозже, если будет сильно скучать. Случай Неле находится на пересечении прямого и структурного насилия. Основываясь на неравенстве сил, родители (как и многие другие) исходят из того, что они по определению в состоянии принимать правильные решения, которыми должна руководствоваться их дочь.
Наше представление о ребенке и наше представление о родительских обязанностях сообщают нам, что родители лучше знают, как должны поступать дети. Эту широко распространенную позицию еще называют эдалтизмом. Германский паритетный благотворительный союз объявляет эдалтизм «зачастую первой формой дискриминации, с которой люди сталкиваются в жизни. Так, дети довольно рано учатся тому, что обесценивание и подавление других – это норма»[97]. Тем самым уже в детские годы готовится почва для того, чтобы как норма воспринимались и другие формы дискриминации, такие как расизм, эйджизм, гетеросексизм, эйблизм[98]. Сталкиваясь с этим первым опытом подавления, мы врастаем в сложную систему дискриминирующих «измов», которым подвергаемся сами и которые однажды сами применим. Ролевые клише и подавление эмансипации – из этой же области насилия.
Но и за пределами семьи мы находим силовые структуры, которые влияют негативно, поскольку не учитывают самих детей, а также их специфические потребности. Наглядный пример такого структурного насилия – бедность. Даже если многие родители пытаются выступать в роли буфера и в чем-то себя ограничивают, очень часто бедность означает для детей недостаточный уход и ограничение как в медицинском обслуживании, так и в вещах, проведении досуга, образовании. В свою очередь, это сказывается на участии в каких-либо группах и социализации. Доктор Клаус Хуррельман, профессор, исследователь молодежи, констатирует: «Слабые ученицы происходят преимущественно из социально и экономически обделенных семей. Многие из них живут на грани относительной бедности. Родителям с низкими уровнем образования и профессиональной квалификацией трудно на постоянной основе давать детям признание, импульсы и советы, в которых те нуждаются для формирования сильной личности»[99]. А значит, от бедности дети страдают как непосредственно, так и косвенно – из-за связанных с ней социальных и психологических последствий.
Другой пример структурного насилия по отношению к детям – это дорожное движение. Оно не только опасно для детей, но и ограничивает свободу их действий, возможность передвигаться самостоятельно (в частности, в городах) и играть с другими детьми без сопровождения взрослых. Родители часто спрашивают меня, с какого возраста можно отпускать детей в школу одних. Например, недавно ко мне обратилась Ребекка. Ее сын Денни несколько недель назад пошел в школу и вскоре после начала занятий заявил, что хочет возвращаться домой самостоятельно. Для этого ему нужно переходить одну улицу по зебре, но Ребекка часто замечала, что водители там несутся, не особо обращая внимание на детей.
Разумеется, на этот вопрос нет объективного ответа. Здесь мы тоже должны смотреть на конкретного ребенка. Есть дети более опасливые и более смелые: одни решаются раньше преодолевать этот путь самостоятельно, другие – позже. Есть более мечтательные дети, которые, витая в собственных мыслях, меньше замечают то, что их окружает; и есть дети, хорошо отслеживающие происходящее. К тому же бывают более или менее опасные дороги. Если ребенок хочет (или вынужден) идти один, нам нужно иметь в виду следующие аспекты: каков мой ребенок, что ему требуется, чтобы дорога была для него безопасной? Останавливается ли он на зебре, пока не встанет машина, чтобы его пропустить? Может ли он договориться с другими детьми, чтобы ходить всем вместе? Нужны ли ему какие-то безопасные точки (кафе, магазины), куда он может обратиться в проблемных ситуациях и которые можно предварительно разведать вместе с ребенком? Нужен ли ему в дорогу для надежности мобильный телефон? И прежде всего: чего я как родитель боюсь и насколько эти страхи действительно реалистичны?
Многие родители напуганы дорожным движением и не идут навстречу подрастающим детям в их стремлении к самостоятельности. Они вынуждают детей помладше много лет подряд ходить за ручку или используют детские упряжки, так называемые ремни безопасности для детей, или же ремешки на запястье, связывающие ребенка с родителем. Конечно, существуют оправданные страхи, и именно большие города создают опасность, особенно для маленьких детей. Но мы должны обратить внимание и на то, что эти общие факторы вынуждают нас злоупотреблять властью и могут вызывать насилие по отношению к ребенку. Вместо того чтобы активно бороться именно против этих общих условий и менять их, мы манипулируем самым слабым звеном этой цепи – детьми.
К структурному насилию может вести и планировка городов, если там недостаточно открытых пространств для детских игр или территории снабжаются табличками «вход воспрещен».
В 2019 году шестнадцатилетняя экоактивистка Грета Тунберг вместе с пятнадцатью другими детьми со всего мира подала частную жалобу в Комитет ООН по правам ребенка: климатический кризис глобально нарушает права детей, и ответственные за него страны, в том числе Германия, обязаны отрегулировать национальные законы в соответствии с научными выводами, чтобы противодействовать кризису[100]. Да, разрушение окружающей среды и изменение климата – это тоже формы структурного насилия. Как взрослые люди мы своим потребительским поведением влияем на мир и будущие ресурсы или же на их нехватку. Мы со знанием дела и преднамеренно принимаем неэкологичные решения, не думая о будущем, тем самым проявляем насилие по отношению к людям, которые уже сегодня особенно страдают от изменения климата, и обременяем наших детей. Ведь именно следующим поколениям придется в полном объеме ликвидировать последствия наших действий, таких как путешествия на самолете без необходимости или сознательный отказ от экологических продуктов в пользу более простой альтернативы. Это форма структурного насилия. Следовать принципам устойчивого развития, в том числе финансово, могут не все семьи. Но тем хуже, если люди, которые могут себе это позволить, не применяют эти знания или не используют свои привилегии, чтобы поддержать структурные изменения и создать материальные возможности для устойчивого развития. Как бы некомфортно нам ни было, сегодня мы должны думать об этом все вместе – ради будущего.
Представление о ребенке, которого нужно формировать, повлияло на все сферы, где присутствуют дети. Детские сады и школы не стали исключением. Напротив, именно организации благодаря своим структурам и зачастую неравному соотношению сил поддерживают насилие и воспитательные методы с превышением власти. С одной стороны, поскольку в учреждениях типа детских садов и школ собирается вместе много людей, их мирное и уважительное сосуществование должно обеспечиваться правилами. С другой стороны, эти структуры создают условия для неравенства сил между учителями/воспитателями и детьми. Взрослый выполняет правила, которые устанавливались без участия детей, и должен осуществлять определенные предписания: совместное обучение, еду, изготовление поделок… При этом от ребенка ожидают готовности соответствовать и зачастую результатов, в то время как спонтанность и учет индивидуальных потребностей возможны не всегда.
Учреждения задают ритм и график: когда время поесть, когда перерыв, когда нужно учиться, когда прогулка, когда тихий час. Часто определенное давление оказывается и оформлением помещений, «помещение превращается в педагога». Хотя в этом, с одной стороны, слышится некоторая вольность, с другой стороны, здесь в то же время присутствует и ограничение. Пространства дают структуру, но в равной мере и дисциплинируют: кто, где и как сидит, часто определяется воспитателями, а не в зависимости от симпатий и склонностей детей; в детских садах и школах при размещении детей задаются планы рассадки, которые используют и как дисциплинарную меру.
Это приводит к тому, что, когда наступает определенное для еды время, не все дети голодны, или к тому, что не все дети хотят спать в тихий час, а некоторые, возможно, устали и раньше. Это нормально, что существуют такие индивидуальные отличия. Но как разрешить эту ситуацию – вопрос концепции и возможностей, причем и здесь важную роль играют такие общие факторы, как количество детей на одного воспитателя, образование и т. д. К примеру, есть детские сады и школы, где дети могут в индивидуальном порядке употребить свою еду в маленьких бистро. Существуют детские сады и школы с зонами или комнатами отдыха, куда уставшие дети могут уйти. А если соблюдается тихий час, дети, которые совсем не устали, могут и не спать. Так же как всех детей не водят в туалет одновременно и уж никак не заставляют есть, чтобы они позже не проголодались.
В школах, кроме того, добавляется и давление из-за успеваемости: учебные планы предписывают, что детям учить. Чаще всего ученики занимаются в одновозрастных группах, где им преподает один учитель. Сообщение знаний в разновозрастных группах, где дети могут взаимно поддержать друг друга, – пока еще исключение. Однако цели и представления у детей и у взрослых совпадают не всегда, и заранее этого не предугадать, поэтому и тут возникают противостояния, поскольку сталкиваются разные представления.
Еще больше, чем в семьях, необходимость действовать давит на взрослых в детских садах и школах, которые должны соблюдать определенные правила и достигать цели. Показатели успеваемости и документация по ним в виде тестов и оценок может дополнительно усиливать давление и вести к соревнованию между детьми. Из-за необходимости выставлять оценки и четко обозначенных целей на каждый учебный год вероятность давления на детей может расти и со стороны учителя. Вместе с устаревшим представлением о ребенке и традиционными взглядами на воспитание это может стать для детей серьезной проблемой.
В то время как в Германии в детских садах и школах больше не разрешается применять физическое насилие в качестве воспитательной меры, в 2018 году, по данным ЮНИСЕФ[101], 720 миллионов школьников в своих странах не были защищены от телесных наказаний. В Индии, к примеру, с телесными наказаниями сталкиваются 78 процентов восьмилетних школьников. Более ста тысяч детей в американских школах подвергаются таким физическим наказаниям, как битье палкой и удары деревянной доской, причем детей с другим цветом кожи или с инвалидностью бьют значительно чаще[102].
Проблема эдалтизма – дискриминации со стороны взрослых – может усиливаться в рамках структурного насилия как раз в том случае, когда к ней добавляются и другие формы дискриминации, например расизм. Белый преподаватель, усвоивший бытовой расизм, из-за неравенства сил в школьной системе может еще сильнее дискриминировать отдельных учеников, что отразится на этих детях в будущем. Но через структуру детского сада и школы насилие усугубляют пол, гендер, социальный слой и другие факторы; достаточно, например, вспомнить учителей математики, которые по определению обесценивают по этому предмету девочек[103]. Детей, которые не вписываются в установленную норму, не добиваются цели, следующим шагом определяют в категорию нуждающихся в поддержке, чтобы когда-нибудь они все-таки смогли соответствовать заданным показателям.
Многие специалисты не осознают усвоенных представлений о воспитании и ребенке или не осмысливают их как особо проблемные. А для детей, которые в такой системе всегда самые слабые, это и правда проблемы. Разумеется, в соответствии со второй статьей соглашения ООН по правам детей, такая форма насилия недопустима. Но и тут мы видим, что закон расходится с практикой его применения.
Во время и после учебы я работала в различных исследовательских проектах, где оценивались качество педагогической деятельности в детских дошкольных центрах и квалификация сотрудников. При этом наблюдения часто проводились в детских дошкольных центрах. Затем мы обрабатывали результаты и выдавали их воспитателям вместе с рекомендациями. Однажды я наблюдала, как в одной из младших групп воспитатель читал группе детей вслух книгу. Столпившись вокруг него, дети иногда отталкивали друг друга. Воспитатель время от времени прерывался, чтобы заново расставить детей в определенном порядке и уладить мелкие споры. При этом бросалось в глаза, что чаще других он отстранял подальше – дружелюбно, но твердо – одну малышку. Это была темнокожая девочка. Когда мы позже оценивали ситуацию, он объяснил, что делал это потому, что она ведь все равно пока ничего не понимает. Девочка пришла в детский сад совсем недавно и почти не говорила по-немецки. Воспитатель не осознавал, что изолировал ребенка, и не видел в своих действиях расизма.
Чтобы не допускать такого насилия, важно проводить очень хорошие тренинги для учителей и воспитателей, которые, с одной стороны, хоть и получают во время учебы общие знания о развитии ребенка, но в то же время должны понимать, что существует много вариаций развития и они сами нуждаются в опыте применения этих знаний на практике. Для предотвращения структурного и институционального насилия в повседневную практику детских садов и школ стоит включить тренинг, повышение квалификации, самоанализ и супервизию. Есть еще одна проблема, касающаяся и родителей, и учителей: наше общество нетерпимо к ошибкам. Если посмотреть, как протекало детство до сих пор и каким влияниям подвергалось, становится понятно, что всем нам сложно в той или иной ситуации поступать по-другому. Стоило бы принять такое положение вещей и развивать структуры поддержки, которые позволят с ним справляться.
Разумеется, для защиты ребенка считается необходимым немедленное вмешательство. Но вместе с тем и виновникам требуются профессиональный и психотерапевтический анализ и поддержка. Дело касается в том числе «маленьких», как нам кажется, проблем: например, когда в детских садах и школах на детей кричат или заставляют «попробовать ложечку». Во всех учреждениях нам нужны анонимные, простые системы подачи претензий, медиация, супервизия. Нужно, чтобы коллеги, заметив в коллективе чье-либо сомнительное поведение, могли высказаться об этом без всяких эмоций и осуждения, а потом провести совместный критический разбор. Мы должны развить культуру, в которой не скрывается, что мы все сейчас на пути к изменению воспитания и не хотим закрывать глаза на насилие. Развить культуру, которая прежде всего нацелена на поиск решений. До тех пор пока не появятся такие разветвленные системы поддержки, насилие будет замалчиваться, скрываться и слишком часто другие люди будут в нем соучастниками.
К сожалению, эти желания еще очень далеки от реальности. Мы даже можем сказать, что политики еще и способствует насилию в институциональных учреждениях, принимая на работу людей низкой квалификации или вообще без образования, а также людей других профессий, без педагогического образования и отказывая в регулярной супервизии на государственные средства.
В 2012 году министр труда Германии Урсула фон дер Ляйен и министр по делам семьи Кристина Шрёдер выступили с решением проблемы «женщин Шлеккера» (уже здесь слышится некая дискриминация!). Сотрудницам аптечной сети «Шлеккер», потерявшим работу из-за банкротства компании, предложили переучиться на воспитательниц, чтобы покрыть нехватку персонала в этой области[104]. Даже если бы эта идея нашла отклик, политикам стоит с должным уважением относиться и к профессии педагога, и к детям. Подобные планы даже не должны обсуждаться. Вполне вероятно, что некоторые из бывших сотрудниц аптечной сети пошли бы работать в детские сады и сделали бы это охотно, осознанно и увлеченно. Но не стоит ожидать, что буквально все имеют профпригодность или заинтересованность, необходимые для такого рода деятельности. Не педагоги могли бы выполнять вспомогательную работу, попутно восполняя нехватку профессионализма. Однако велик риск того, что они привнесут в повседневный воспитательный процесс собственные представления о воспитании, свой опыт насилия и разные формы дискриминации.
Исполнительный директор Немецкой лиги детей Йорг Майвальд называет следующие возможные причины насилия в институциональном контексте: недостаточное образование персонала, нехватка знаний, груз собственного опыта, передача насилия из поколения в поколение, периодические и постоянные нагрузки, принадлежность к какой-нибудь секте или экстремистской группировке, структурные изъяны (например, нехватка помещений или сотрудников), недостаточная поддержка в коллективе. И особое место занимают такие причины, как отсутствие концепции защиты детей и недостаточное обсуждение темы насилия, а также ситуативные перегрузки[105].
Психолог и педагог доктор Анке Элизабет Бальманн, много лет проработавшая в детских садах, в вышедшей в 2019 году книге Seelenprügel («Избиение душ») показала, в каких ситуациях дети сталкиваются в детских садах с унижением и насилием. Плачущих детей не утешают, не учитывают умения детей, перегружают их, кормят насильно, угрожают, применяют дисциплинарные меры и не дают личности свободно раскрываться. Это касается многих детских садов, что подтверждает, например, заказанное федеральным правительством и опубликованное в 2012 году исследование NUBBEK (Национальное исследование образования, ухода за детьми в раннем возрасте и их воспитания): «В любом случае более чем 80 процентов внесемейных форм ухода за детьми демонстрируют педагогический процесс среднего качества. Хорошее качество педагогической деятельности встречается при этом в каждом из детских учреждений менее чем в 10 процентах случаев; неудовлетворительное качество, напротив, – за исключением дневного ухода – явно более чем в 10 процентах случаев»[106].
Структурное и институциональное насилие мы находим во многих учреждениях в нашем обществе. Среда для злоупотреблений создается не только в школах и детских садах. В последние годы в фокусе оказались и другие организации, например спортивные общества или церковь. И здесь это не отдельные случаи и не только теперь возникающие трудности, а десятилетиями (и столетиями) тянущиеся проблемы. Приюты, интернаты, школы при монастырях – учреждения со строгой иерархией, в которых бытуют разнообразные формы насилия. Такое положение дел должен был разоблачить фильм «Бамбула», инициированный и снятый при поддержке журналистки Ульрики Майнхоф. Она долго исследовала жизнь в интернатах и ее последствия. Однако из-за сложившейся в то время политической ситуации фильм не вышел в прокат, и насилие продолжалось. Положение детей в интернатах Германии вскрылось много позже – в том числе после разоблачительных рассказов пострадавших. В рамках круглого стола «Воспитание в детских домах и интернатах» было недвусмысленно установлено, что «в детских домах получило распространение репрессивное и жесткое воспитание, которое в закрытых системах переходило всякие границы»[107].
Мы должны отдавать себе отчет и в том, что внутри одного и того же учреждения индивидуально для каждого ребенка условия могут выглядеть очень по-разному. В то время как нашему ребенку там хорошо, его ценят и уважают, другой может ощущать себя совершенно иначе – потому что у него другой цвет кожи или иная религия, другой темперамент или иная внешность. Нам стоило бы – именно в отношении власти и насилия – не обобщать наш личный опыт. Не надо забывать, что разные дети могут существовать в различных реальностях. Как часто после каких-либо случаев насилия мы читаем в газете, что преступники в описании соседей и знакомых предстают «приветливыми, услужливыми, неприметными»? Люди многогранны и могут быть очень любезными, но одновременно – расистами, насильниками и эйблистами. Нам нужно открыться навстречу новой толерантности к неоднозначности, касающейся того, как мы переносим неоднозначные ситуации и противоречивые поступки. Это научит нас выявлять насилие и сопереживать пострадавшим.
В ситуациях, возникающих в школах и детских садах, понимание неоднозначности может заставить нас задуматься о том, что некая милая учительница с каким-нибудь другим ребенком ведет себя, вероятно, совсем иначе, и проблемы, которые описывают ребенок или другие родители, не абсурдны и не взяты из воздуха, и что это часть реальности, протекающей рядом с нашей. Это вовсе не означает, что мы по определению должны не доверять учителям, воспитателям и всем остальным. Но хорошо бы нам быть открытыми, когда другие родители рассказывают о проблемах, а не обрушивать на их головы фразы вроде: «Не могу себе такого представить, госпожа Х / господин Y всегда такая милая / такой милый!»
Вот что особенно печально: мы знаем о воздействии насилия на развитие детей, а политики тем не менее принимают меры, которые это насилие поддерживают. Например, группы в садах разрастаются – на одного воспитателя приходится слишком много детей, образовательные учреждения финансируются плохо, образовательные стандарты очень низки и т. д. Существование институционального насилия в значительной степени объясняется и тем, что политики закрывают глаза на плохие рамочные условия. Школы тоже требуют большего участия со стороны государства. Германия расходует на образование всего 6 процентов от ВВП, в то время как большинство стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) инвестируют больше[108]. В частности, в Скандинавских странах вложения в образование составляют около 10 процентов[109]. Это ущемляет всех детей, но особенно тех, кто уже дома сталкивается с бедностью, а школа никак это не компенсирует.
Если в нашем окружении преобладают родители, которые ориентируются на потребности детей, это значит, что мы находимся в некоем «пузыре». Основываясь на собственных опыте и позиции, мы склонны, скорее, обобщать свой личный опыт и переносить его на других, не задумываясь об актуальных проблемах нашего общества. «У меня нет проблем с насилием и злоупотреблением властью потому, что в нашей семье уважают потребности каждого!» – такие высказывания порой появляются в соцсетях, а их авторы идеализируют ситуацию в своих семьях. Вот в чем причина: когда мы осваиваем новые семейные модели, нам не хватает снисхождения к неизбежным проблемам и неудачам, недостает примеров для подражания. Будем честны: пока мы только нащупываем путь и, конечно, совершаем ошибки. Даже внутри «пузыря» многие родители не в ладу со своими представлениями, мыслями и поступками – или чересчур романтизируют полезные, по сути, жизненные принципы.
Как уже было сказано, нет какого-то общего для всех детства. Но мы можем констатировать, что сегодня в нашей стране детство – это некое требующее законодательной защиты пространство, в котором детей готовят к жизни и будущему. Это пространство взрослые заполнили тем, что сами определили как детство. И даже в семьях, ориентирующихся на потребности, есть конкретные представления о каком-то определенном детстве, что порой приводит к затруднениям и усиливает давление. Повсюду, где стремление к гармонии становится высшим приоритетом, где мы особо жаждем все делать иначе, где спор переживается не как естественная оживленная полемика, а как провал, где стычки между братьями и сестрами видятся признаком неправильного воспитания, мы сбиваемся на ложный путь. Он уводит нас от верного понимания. Ориентация на потребности очень быстро превращается в список важных дел: подольше кормить ребенка грудью, ввести педагогический прикорм, практиковать совместный сон, выбрать обувь, имитирующую хождение босиком, установить в машине детское кресло и т. д. И такой внутренний список оказывает давление как на родителей, так и на детей. Место индивидуального подхода занимает идея, конструкт, метод. А связывая себя каким-либо методом, мы изощренным образом применяем насилие к себе и детям.
Шарлотта готовилась к материнству заранее: читала книги о семейной жизни, ориентированной на потребности, об автономии в родах и о современном материнстве. Она точно знала, что будет делать: кормить грудью, спать с ребенком в одной постели, вводить педагогический прикорм, придерживаться принципа «отношения вместо воспитания». Но когда маленькая Фелиситас родилась, сразу же возникли проблемы. С кормлением не ладилось даже после консультаций у специалистов по грудному вскармливанию. Через шесть недель пришлось вводить прикорм. Это повергло Шарлотту в кризис: она стала сомневаться в себе, была недовольна своими притязаниями и их реализацией, пыталась, «по крайней мере», в чем-то другом дать больше, чтобы малышка хорошо росла и развивалась. Это выматывало, и женщина часто выходила за пределы своих возможностей, теряя при этом из виду настоящие потребности своей дочери. Она обратилась за консультацией по поводу проблем со сном: Фелиситас очень беспокойно спала рядом с родителями, из-за чего те тоже не высыпались. Шарлотта была уверена, что родительская постель – лучшее и самое безопасное место для ребенка. Ей непросто далось решение отказаться от совместного сна и переложить девочку в отдельную кроватку. Шарлотта не сразу осознала, что потребности Фелиситас в отдыхе не совпадают с пунктом «совместный сон» в списке «образцовой матери» – и что это нормально. Девочка развивалась хорошо, но Шарлотта и по сей день, спустя два года после рождения дочери, корит себя за то, что не дала дочери оптимального старта в жизни.
Между нашими притязаниями (право на ненасильственное воспитание) и реальностью (наше повседневное воспитание) – провал, который надо устранить. Это непросто, потому что, несмотря на наши добрые намерения, тяжелое прошлое может проявляться во многих бытовых мелочах.
Даже если мы ориентируемся на привязанность и потребности детей, у нас все равно эпизодически возникают мысли, на которые влияют закрепившиеся в сознании ярлыки, рассказы, сказки и воспитательные приемы. Неужели мой ребенок всего лишь хочет провести меня? Это что, борьба за власть? Вдруг, если я сейчас поддамся, ребенок станет тираном? Может, я чрезмерно его балую и слишком сговорчива? Если вам еще ни разу не приходили в голову такие мысли, можете отложить книгу в сторону. Но если у вас в различных ситуациях возникали подобные опасения, стоит читать дальше. Учитывая нашу историю, неудивительно, что мы так думаем. Неудивительно и то, что мы еще не в состоянии сбросить лежащий на наших плечах груз насилия.
Однако важно, чтобы мы задумались о нем и взглянули на него открыто. Надо проанализировать, где в наших головах оно внезапно появляется только фоном, как предостерегающий голос, а где, возможно, прокладывает себе путь – к действиям, которые мы вообще-то вовсе не собирались совершать и которые так ловко замаскированы, что и не распознать.