Любить детей – значит позволять им быть такими, какие они есть.
Дети делают жизнь такой прекрасной: вот они громко чмокают нас, к нам приникает мягкое теплое тельце, крошечная ладошка ложится в большую руку взрослого, мы вместе смеемся, радостно отмечаем сходство с собой, вместе смотрим телевизор по вечерам и крепко обнимаемся, когда ребенок возвращается из своей первой поездки с классом. Однако жизнь с детьми бывает и очень сложной: надо серьезно им сопереживать, выдерживать возрастные кризисы и соотносить свои потребности с нуждами ребенка. Порой нам приходится ощущать себя беспомощными и чувствовать, что нами помыкают другие. Мы спорим и произносим необдуманные слова, вынуждены принимать решения и заботиться о будущем.
Жить и расти вместе с ребенком непросто, потому что мы как родители несем ответственность за этого человека. В минуту, когда впервые берем его на руки, внезапно появляется эта уверенность: я за тебя в ответе, я должна/должен заботиться о тебе. А еще вопросы: как это делать, правильно ли поступаю? По мере взросления детей вопросов меньше не становится. Напротив, чем больше дети доверяют себе, тем дальше в некоторых ситуациях мы с ними расходимся. Тем зачастую сильнее неуверенность в том, что нужно, можно, необходимо сделать, кто к кому должен прислушиваться: ребенок – к родителям, родители – к ребенку, – и всегда ли следует приходить к консенсусу. Как же все-таки нам жить вместе, как дать ребенку то, что ему нужно в его жизни? Откуда вообще знать, что нужно ему сейчас, а что понадобится потом? И насколько велик риск «сломать» что-нибудь в этом маленьком человеке?
Когда я вела курсы для беременных и родителей малышей, меня часто спрашивали о справочниках по воспитанию. И новоиспеченные, и опытные родители интересовались, как вводить прикорм и вообще обращаться с ребенком, который постепенно становится все более автономным. Вопросы вызывал любой период: беременность и младенческие годы, время подготовки к школе и собственно учеба, подростковый период. Снова и снова мы размышляем, как нам быть с потребностями наших детей, как согласовать их с нашими собственными, в чем разница между желаниями и потребностями и как вывести детей на тот самый «правильный путь». Мы ведь желаем им только добра! Во время беременности мы задумываемся, не пора ли ребенку в животе слушать Моцарта, а после родов хотим знать, как часто брать младенца на руки, чтобы не «избаловать». Тысячи и тысячи поводов для беспокойства – ведь мы и дальше остаемся родителями. И все это касается воспитания.
У меня есть некое представление о своем ребенке и его будущем, и я помогаю ему идти к этой цели – вот что мы обычно понимаем под воспитанием. В нас глубоко укоренилась мысль о воспитании с определенной целью, и в этом заключены как забота («Я готовлю ребенка к жизни»), так и предостережение («Без воспитания дети не станут достойными членами общества»). В основе – предположение, что дети в определенном смысле не готовы к жизни и не знают, что для них хорошо. Они смогут соответствовать принятым социальным нормам после определенной «огранки» в зависимости от того, как мы, родители, понимаем это соответствие нормам. Вот только не вполне ясно, как именно выглядит это «правильное» воспитание. Как разобраться во множестве самых разных имен, концепций и рекомендаций? Авторитарность уже не в тренде, антиавторитарность – вроде бы тоже. Каков наш нынешний стиль воспитания: авторитарный, эгалитарный, пермиссивный, гибкий – или просто «невоспитание»? Необходимо ли нам вообще к чему-либо примыкать или достаточно иметь путеводную звезду? Нужно ли воспитывать детей и можно ли не воспитывать вовсе? Что делать родителям, чтобы оказывать детям хорошую поддержку? Или достаточно просто быть? Какой метод подходит, чтобы дети выросли достойными людьми?
Стили воспитания описывают «характерный комплекс основополагающих действий и психологических установок»[5], которые проявляются в поведении родителей в разных ситуациях. При этом важно, что это описание касается только поведения родителей, а не «успешности» такого поведения. Ведь воспитание – это только попытка воздействия. Успех не гарантирован, если передача информации родителями и восприятие этой информации детьми не совпадают. Тогда проблема часто перекладывается либо на ребенка («детское поведенческое расстройство»), либо на родителей («родительская несостоятельность»).
Автократический стиль воспитания[6]
Идея автократического стиля в том, что детям крайне необходим авторитет и они нуждаются в правилах, от которых не разрешается отклоняться. Ребенок скорее объект, чем субъект, и его индивидуальность не воспринимается. Мнение ребенка ничего не стоит, он должен приспосабливаться и быть ведомым сильной рукой
Авторитарный стиль воспитания
Иерархически авторитарный стиль похож на автократический. Родители обладают властью и правом определения. Они принимают решения в большинстве ситуаций. Воспитание строгое, по правилам. Чтобы влиять на поведение ребенка, применяются поощрения и наказания
Авторитетный/демократический стиль воспитания
Авторитетный стиль предполагает воздействие с помощью правил и стандартов. Если от них отклоняются, родители реагируют предсказуемо и последовательно. Они эмоционально открыты детям и в то же время поддерживают самостоятельность ребенка. Предложения и потребности ребенка выслушиваются, и при необходимости родители пересматривают свое мнение в его пользу.
Определение «демократический стиль воспитания» принадлежит социальному психологу Курту Левину, который выбрал это понятие как золотую середину между авторитарным и попустительским воспитанием, хотя, скорее, для работы с молодежью. Сегодня его часто используют как альтернативное обозначение для авторитетного стиля
Эгалитарный стиль воспитания
Этот стиль основывается на равноправии. Родители и дети находятся на одном уровне, у них равные права и обязанности. Мнение детей учитывается так же, как мнение родителей
Пермиссивный (попустительский) стиль воспитания
При пермиссивном стиле воспитания родители, скорее, устраняются. Это более мягкая форма либерального стиля. Ребенок несет ответственность за свои потребности, родители пассивны, предписаний мало, а помощь предоставляется по запросу
Либеральный стиль воспитания
Родители пассивны, не обозначают никаких границ и ориентиров. К поведению детей они, скорее, равнодушны и делают только самое необходимое, порой доходя до пренебрежения
Пренебрегающий стиль воспитания
Никакого воспитания нет, и родители не интересуются ребенком и его взрослением. Для ребенка не существует ни правил, ни рамок, ни безопасности, не предлагается никаких взаимоотношений. Ребенок заброшен эмоционально и физически, что может доходить до преступного пренебрежения его основными потребностями
Невоспитание
Концепция «невоспитания» отказывается от воспитания, которое в этом подходе определяется как осознанное формирование человека «в направлении, признанном правильным кем-либо другим, а не собственной личностью»[7]
Отношения вместо воспитания
Провозглашенный педагогом Катариной Заальфранк подход «отношения вместо воспитания» тоже отклоняется от классического понимания воспитания. Во главу угла поставлены отношения, для которых характерны готовность к диалогу, открытость и толерантность[8]
Некоторые родители следуют семейным традициям и мало что меняют в общении с детьми по сравнению со своим взрослением. Однако многим важно делать все не так, как их родители. Это происходит, если они чувствуют: то, как их воспитывали, совсем не облегчило им жизнь, а в некоторых ситуациях даже сильно усложнило. Кто-то критикует своих родителей за излишнюю строгость, кто-то – наоборот, за попустительство. Одни травмированы физическим, другие – психологическим насилием. Одни недовольны, что их излишне опекали, другие возмущены, что чересчур часто были предоставлены самим себе. Одни критикуют родителей за то, что выросли в системе поощрений и потребления, другие – за излишнюю строгость родителей-экоактивистов, запрещавших использовать пластик. У всех нас свой опыт, связанный с воспитанием, собственные личные истории и мнения. Вероятно, и вы уже когда-нибудь задавались вопросом «Что вышло бы из меня, если бы родители воспитывали меня иначе?». И в большинстве мы снова и снова испытываем неприятное ощущение, что нас загоняли в определенные рамки или даже уродовали. Не воспринимали такими, какими мы были на самом деле, будь то принуждение учиться играть на виолончели, или запрет девочкам играть в «мальчишечьи игрушки», а мальчикам – в «девчачьи», или внушение чувства, что вы во всем недостаточно хороши, не вполне успешны в школе или недостаточно «красивы» для семейной фотографии.
Самоанализ. Барометр участия в принятии решений
Границы между отдельными стилями воспитания размыты, поэтому сложно подогнать свой опыт только под один из них. Для повседневной жизни такая жесткая привязка и не нужна. Однако, чтобы дальше работать с этой книгой и осознать свои установки, имеет смысл основательно поразмышлять над тем, как вы оцениваете право участвовать в принятии решений в вашей семье: вы как родитель/родители задаете тон, у всех равные права или ориентируетесь в основном на ребенка/детей? И как это было в вашем детстве?
Обозначьте на барометре место вашей семьи. Во многих семьях позиции со временем меняются. Пока ребенок грудной, при принятии решений во многом ориентируются на него. В раннем детском возрасте ситуация часто развивается в противоположном направлении, а позже колеблется где-то на середине. Такие наблюдения на протяжении длительного времени в повседневной жизни тоже полезны.
Воспитание определяет всю нашу дальнейшую жизнь и отношение к себе: уверены ли мы в себе, положительно ли оцениваем себя и свои силы, ощущаем ли способность справляться со сложными и обременительными ситуациями. На формирование уверенности в себе сильно влияет привязанность, которая устанавливается у нас со значимым взрослым. Система привязанности складывалась на протяжении всей истории человечества: ребенок в первые годы жизни привязывается как минимум к одному человеку, который обеспечивает ему защиту[9], и своим поведением заставляет заботиться о себе. Младенец подает сигналы, благодаря которым в идеальном случае получает еду, защиту и уход. Плюс удовлетворяются его эмоциональные потребности, что необходимо для здорового психического развития. Едва появившись на свет, младенец обладает относительно небольшим спектром сигналов, чтобы требовать близости и защиты: он кричит или плачет. Позже он может активно искать близости, перекатываясь вслед за близким человеком, ползая и бегая за ним, а также цепляясь за него. Используются и другие возможности: например, лепет, а потом речь, мимика и жесты. Значимые взрослые реагируют на сигналы малыша в повседневной жизни – так возникает привязанность между родителями и ребенком. Она складывается в течение первых трех лет жизни. Эта система привязанностей так важна, что предваряет все остальные задачи развития[10]. С точки зрения ребенка, эти защищающие его значимые взрослые – самое важное, что у него есть, ведь они дают ему возможность выжить. Но это также означает, что ребенок в первые годы жизни абсолютно не сомневается в действиях этих близких людей: они все делают правильно. Если в этот период малыш испытывает насилие в какой-либо форме (физически, эмоционально, в виде лишения любви или оскорблений и т. д.), он начинает обвинять себя и берет на себя ответственность за поведение взрослых[11]: «Я сам виноват в том, что со мной так обращаются, потому что всегда был слишком шумным, надоедливым, глупым…» Он формирует представление о том, каков он есть и каким должен быть. Узнав, что у него есть право существовать только в определенном качестве, он попытается этому соответствовать. Это могут быть такие представления, как «мальчики не должны играть с куклами, они всегда активные и смелые» или «девочки играют только с куклами, любят розовый цвет и всем сочувствуют» и т. д.
Под защитой эмоциональной связи ребенок начинает исследовать мир и постепенно развивает навыки, чтобы действовать все более самостоятельно и самому обеспечивать свое выживание. Важную роль играет при этом и понимание собственных чувств. Ребенок и тут поначалу ориентирован на значимого взрослого, чтобы получить компетенции в обращении с чувствами, которые позже понадобятся ему в обществе. Ребенок учится воспринимать себя отдельной личностью и действовать на основе этого опыта. Поэтому первые годы жизни очень важны для формирования собственного «я» и образования определенного типа привязанности в дальнейшем. В зависимости от того, как значимые взрослые реагируют на сигналы ребенка, формируются разные типы привязанности. Если сигналы были восприняты, правильно интерпретированы и на них последовала реакция, опыт ребенка показывает: о нем заботятся хорошо. Взаимодействуя со взрослыми, ребенок учится яснее выражать свои потребности. Складываются надежная привязанность и положительный образ «я». Ребенок знает, что другие люди его поддерживают и при необходимости всегда готовы помочь. Он постепенно начинает понимать, на какую реакцию родителей может рассчитывать, и согласует с ней свое поведение. Он уверен, что стабильно окружен заботой, даже если ему приходится дольше ждать удовлетворения своих потребностей. Если же, наоборот, сигналы часто уходят в пустоту, не получают регулярного отклика или сознательно игнорируются, надежная связь, как и доверие, не устанавливается. Образ «я» тоже развивается иначе, и ребенок усваивает, что необязательно получит помощь, защиту и поддержку. Его опыт не показывает, что отдельные потребности наверняка будут удовлетворены. Ребенок вынужден каждый раз снова бороться за это или сознавать свое бессилие.
Только у 50–60 процентов детей в Германии сформирована надежная привязанность[12], у остальных сложилась привязанность другого типа. Ситуация не слишком отличается и в нашем поколении взрослых. Многие из нас, не имея надежной привязанности, периодически чувствуют неуверенность, некомпетентность или некую «сломленность», обусловленные прежним опытом. То, как мы живем и реагируем, не определяется раз и навсегда в раннем детстве. И все же этот период – важная основа нашей жизни. Ненадежная привязанность необязательно приведет к нарушениям в дальнейшем, но может привести к проблемам с контролем поведения, склонности к приступам ярости и сложности в отношениях с ровесниками в дошкольном возрасте и позже. Тревожно-амбивалентная привязанность (которая может возникнуть в результате опыта насилия, депривации или при родителях с непроработанной травмой) может иметь психопатологические последствия: ярко выраженную агрессивность, неспособность успокоиться, проблемы с регулировкой эмоций, трудности в учебе, низкую самооценку и неприятие со стороны сверстников[13]. По данным Немецкого общества психиатрии и психотерапии, психосоматики и неврологии, в Германии у 27,8 процента взрослых диагностированы психические заболевания, а это 17,8 млн человек[14]. Не все из этих психических заболеваний связаны с ранним детством. Однако проблемы с привязанностью вдвое повышают риск депрессии и тревожных расстройств, а расстройств пищевого поведения – в 3–5 раз. У таких людей чаще проявляется склонность к суициду. У них выявляются расстройства, которые не сводятся или сводятся не только к органическим причинам: например, синдрому хронической усталости, фибромиалгии и синдрому раздраженного кишечника. Повышается вероятность и таких заболеваний, как сахарный диабет второго типа, инсульт и коронарная болезнь сердца. Из-за трудностей раннего детства изменяется реакция организма на стресс, что может привести к целому ряду физических осложнений и изменений, причем даже в мозге. Гиппокамп и префронтальная кора головного мозга уменьшаются, отчего могут ухудшаться когнитивные способности. Миндалевидное тело, отвечающее среди прочего за формирование страха, напротив, увеличивается и тем самым может провоцировать тревожные расстройства[15].
То, как мы обращаемся с нашими детьми, действительно важно для их дальнейшего развития и может повлиять на всю жизнь. Как мы увидим во второй главе книги, история детства – нашего и всех предыдущих поколений – изобилует серьезными стрессами. Многие из нас ощущают их последствия на физическом или психологическом уровне, даже став взрослыми. Анализируя свое детство (или просто чувствуя, какими несчастными детьми мы были), мы осознаем, что там корень той или иной проблемы. И в таком случае мы, став родителями, собираемся действовать иначе.
Сегодня хватает пособий, обещающих безотказные воспитательные решения в самых разных ситуациях: как наладить сон, как справиться с упрямством или как нам сдерживать свой взрослый гнев, если дети просто не делают того, чего мы от них хотим. «Вот так не надо, это вредно! А вот так делай!» Мы в отчаянии изучаем методику за методикой, но они не дают ожидаемого эффекта. Возможно, мы даже замечаем – особенно с детьми постарше, – как с каждой новой опробованной рекомендацией отчуждение между нами и нашими детьми растет. Мы больше не находим общего языка в попытке приспособиться самим или приспособить наших детей к чему-то новому. И в то же время ребенок теряет себя (или мы сами теряем себя), стараясь соответствовать всем запросам.
Это приводит нас к ситуации, которая на самом деле давно известна науке и обсуждается в исследованиях. Зачастую советы по воспитанию создают новую беспомощность, поскольку обещают родителям непременный успех, который на деле гарантировать невозможно. Рекомендации стимулируют родителей к самоанализу, что хорошо и необходимо, но польза от него тонет под лавиной обвинений и усредненных решений[16]. В результате мы в лучшем случае узнаем не больше прежнего, но зачастую у нас только возникают все новые вопросы и усугубляется чувство вины.
Факт в том, что все дети разные, все родители разные, проблемы у нас комплексные и не разрешаются тривиальными, общими для всех приемами. Вы помните, что воспитание – это всегда только попытка. Индивидуальная подгонка очень важна. Нельзя дать универсальный ответ на вопросы, возникающие в конкретных ситуациях. Дети – не аппараты, которые по нажатию кнопки выдают нужный результат. Дети – это люди, которые по-разному реагируют на раздражители, по-разному обрабатывают внешнюю информацию, у них разные темпераменты и способности. И поэтому различные действия и линии поведения на каждого ребенка воздействуют по-своему. Вспомните, как по-разному утешаются или успокаиваются младенцы и малыши до трех лет. Одних можно легко унять, заговорив с ними, покачав или устроив поудобнее, а с другими так не получится. Поэтому «метод» успокаивания «просто возьми ребенка на руки и покачай» годится не для всех. Нужно понимать, что требуется каждому конкретному ребенку. И это касается не только утешения, но и возбудимости, активности, склонности отвлекаться и выражения душевного состояния: дети очень, очень разные[17].
Чаще всего решение проблемы заключается не в каком-либо конкретном руководстве или методе. Для начала надо понять, что стоит за этой проблемой. Речь идет о нашем взгляде на ребенка, о его потребностях и наших отношениях. Речь о том, кто мы как родители и как действуем. Вопрос о методах второстепенен – и порой никогда не возникает после того, как мы однажды выяснили для себя, соответствует ли вообще концепция «воспитание» нашему образу ребенка.
У Катрин и Томаса всю неделю по вечерам одна и та же проблема с их четырехлетней дочерью Мией. Девочка выглядит усталой, но не засыпает. После напряженного рабочего дня Катрин хотелось бы, чтобы Мия спокойно засыпала в положенное время, и мама могла бы заняться своими делами. Чего только не испробовали родители, чтобы «усыпить» Мию: читали книги, делали успокаивающий массаж, подолгу лежали с ней в кровати – то Катрин, то Томас, то все вместе, – слушали аудиосказки и пытались организовать спокойный вечер после детского сада, чтобы дочка плавно переходила ко сну. Ничего не помогало: Мия снова и снова встает и хочет играть, хотя устало трет глаза. Педиатр посоветовал им продолжать укладывать дочь в одно и то же время, чтобы она в итоге все-таки привыкла к такому режиму. Только тогда она сможет спать столько, сколько требуется детям ее возраста. Катрин настолько выбилась из сил, что попыталась удерживать Мию в кровати против ее воли. Кончилось тем, что обе плакали и девочка уснула от изнеможения. На этом концепция врача для Катрин и Томаса себя исчерпала. Решение нашлось в разговоре с Мией, когда родители попытались выяснить, почему девочка по вечерам так настойчиво отказывается спать. В свои четыре года малышка хотела все больше участвовать в принятии решений, которые касаются происходящего с ней и вокруг нее. Мы называем этот период «фазой автономии». То, как проходили вечера, и принуждение ко сну было для нее слишком большим ограничением. После дня, проведенного в детском саду, ей не давали возможности для самоопределения и самоэффективности. А кроме того, ей просто хотелось еще побыть с родителями. Тогда родители дали Мии возможность активнее включаться в программу вечера. Ей также разрешали поиграть перед ужином, причем девочка сама выбирала игру, а Томас выполнял отведенную ему роль. Катрин в это время спокойно готовила ужин, и потом у нее хватало сил уложить Мию в постель.
Многие проблемы вытекают из того, что мы видим и понимаем наших детей не такими, какие они на самом деле. Мы исходим не из представления о нашем ребенке, а о ребенке вообще. И здесь далеко на задний план отступают вопросы вроде «семейная кровать или приставная детская», «домашний арест или нагоняй». Речь вот о чем: почему я, собственно, не вижу своего ребенка как безусловную индивидуальность, на которую ориентируюсь в своем поведении? Почему я считаю, что ребенок всегда должен отвечать моим представлениям? Пусть порой у меня и возникает робкое ощущение, что я не знаю точно, почему сейчас нужно действовать общепринятым образом, и отталкиваюсь только от того, что «ну детей же полагается воспитывать».
Если в моей памяти – и не только в моей, ведь подобный опыт получило довольно много людей – сохраняется столь отрицательный опыт «поломанности», возможно, проблема не только в воспитательных мерах. Дело еще и в том, что я в принципе оказался «поломанным» – неважно, в чем именно. Тогда следует спросить себя не о том, что действительно надо делать. Нужны другие вопросы. Как научиться по-настоящему понимать ребенка? Как освободиться от определенных мыслей и ожиданий? Почему по-прежнему пропагандируют воспитание с помощью определенных методов? Каким мне быть, чтобы мы с ребенком обращались друг с другом уважительно, справлялись даже с трудными семейными ситуациями и оба не чувствовали себя после этого ущемленными, выжатыми и превратно понятыми?
Самоанализ. По следам собственной деформации
Вы еще помните свои детские желания и цели? Чем вы точно хотели заниматься, но не реализовали это стремление? Кем хотели стать? Куда вам, подростку, хотелось отправиться в путешествие?
И, напротив, что вам приходилось делать / учить / посещать через силу? Чего вы вообще не хотели? Подумайте! Найдутся ли три вещи, которые вам не удалось осуществить? И три – которые вы были вынуждены делать? Что вы чувствуете сегодня, думая об этом?
Итак, мы видим: методы и усредненные рекомендации по общению с детьми во многих случаях не годятся. И все же в обращении с нашими детьми мы часто ориентируемся на директивы и планы. Это касается твердого режима и правил сна, введения прикорма, времени на гаджеты и т. д. Мы воспитываем не «по сердцу», а во многом по плану, который, однако, часто не срабатывает как следует. И что делать, если придерживаться его не получается? Веря в планы и не имея ничего лучшего, мы крепко держимся за них и пытаемся реализовать их во что бы то ни стало. Это создает дополнительный стресс, но мы продолжаем гнуть свою линию, потому что у нас нет другого метода и не видно иной возможности.
Из-за таких проблем вокруг понятия «воспитание» ведутся жаркие дискуссии: не только среди родителей, но и в педагогическом сообществе. Педагог Катарина Заальфранк пишет: «Воспитание не только излишне, оно часто наносит ущерб»[18], а известный датский семейный психотерапевт Йеспер Йууль заявлял: «Воспитание не только изматывает – но и не работает»[19]. Тем самым оба они поддерживают традицию полемики с понятием воспитания как «антипедагогики». Его ввел еще в 1970-е годы Эккехард фон Браунмюль, а Алис Миллер развила с точки зрения психоанализа. Уже Браунмюль провозгласил воспитание «неверным подходом», который «рассматривает детей как человеческий материал, которому надо привить какие-то качества»[20]. С помощью педагогических мер воспитание влияет на развитие и поведение детей.
Социология также учит, что основной упор воспитание делает на изменении личности и общества. Социолог и создатель оригинальной теории общества Никлас Луман в 1991 году высказался по этому поводу: «Мир не таков, каким ему следует быть, а значит, надо воспитывать»[21]. По мнению Лумана, путем социализации и воспитания ребенок из человека становится личностью. В своей знаменитой работе «Надзирать и наказывать»[22] философ Мишель Фуко исследовал устройство власти и пенитенциарной системы в нашем обществе и провел параллели между школой и тюрьмой. Фуко наглядно объясняет, что школьное воспитание ведет к послушанию, страху, унижению и отупению – качествам и эмоциональным состояниям, которые не допускают креативных, независимых действий, но совершенно в духе общества порождают конформных и нетворческих людей. И даже если мы воспитываем, это означает, что собираемся влиять на детей своим поведением и формировать их в духе нашего общества. Но влиять на живого человека – дело, как все мы знаем, совсем не простое, ведь он защищается и не готов поддерживать любые предложения. Значит, надо прибегнуть к воспитательным мерам. А на протяжении нескольких столетий ими были меры физического и духовного насилия.
Чтобы понять, почему продолжает обостряться проблема воспитания с его негативными последствиями для детей и общества, стоит копнуть глубже. Адаптация к социуму – вот что в последние сто лет подразумевалось под взрослением. Чтобы иметь гарантию стабильности, дети должны были встроиться в общество и перенять его ценности. Дети имели и экономическую ценность, потому что уже в юные годы начинали работать – это обеспечивало семье какой-то достаток или хотя бы выживание. Все «детское» изгонялось очень рано. Важно было сохранить статус-кво общества и его ценностей: стабильность, рост, потребление, благосостояние. Чем лучше шли дела у поколения пожилых и родителей, тем важнее было, чтобы дети развивали это благополучие: занимали надежное положение на рынке труда, зарабатывая пенсии, и не ставили под угрозу благосостояние и порядок. Благосостояние все больше служило не удовлетворению основных потребностей, «а в первую очередь удовлетворению потребности в самовыражении и статусе. Но ее не только никогда нельзя удовлетворить, более того – она постоянно порождает новые потребности. ‹…› Мы оказались пойманными в какую-то “машину по сжиганию ресурсов”. И все же этот вид благосостояния считается воплощением хорошей жизни», – так экологические активисты Луиза Нойбауер и Александр Репеннинг интерпретируют научные выводы ученого-экономиста Мартина Кольмара[23]. Такое положение вещей еще больше стимулируется подавлением нормальных детских потребностей, воспитанием при помощи наказаний и приспособления, а также ориентацией на системы поощрений, что в конечном счете продвигает потребление. Когда мы ощущаем себя отверженными, что может происходить и в случае, если есть опыт родительского неприятия, у нас в мозгу активируются те же центры, которые активны и при физической боли. Эту боль мы компенсируем каким-нибудь поощрением, например потреблением. Вы наверняка наблюдали такое: ребенок несчастлив потому, что получает недостаточно внимания, тепла или уважения, а родители задаривают его игрушками, сладостями или чем-нибудь другим, вместо того чтобы дать эмоциональную поддержку. Будем честны: кому из нас не доводилось вознаграждать себя покупками за достижения или тяжелый день? Потребление активирует выработку большого количества дофамина в мозге. Это защитная реакция, которая уравновешивает негативное влияние травмы. В соединении с другими факторами, такими как генетическая предрасположенность, подобные механизмы поощрения могут вызывать зависимость.
Британский историк психологии и психоаналитик Ник Даффел изучал истории детей, которые воспитывались в английских элитных колледжах и с ранних лет были оторваны от родителей. Они получали хорошее образование, но их жизнь и учеба ориентировались только на приспособление и успех. Даффел объясняет: «Из нейробиологии нам известно: не испытывая чувств, мы не можем выносить верные суждения. Чтобы соотносить наши действия с нашими ценностями и правильно оценивать людей, нам нужны чувства. Короче говоря, эмпатия. Это становится проблемой, если по отношению к ним в детстве эмпатии не проявляли, потому что оставили их в учреждении со множеством правил»[24]. Конечно, отношения во многих семьях не сравнить с правилами элитного колледжа. Однако структура приспособления и подчинения с вытекающими из них травмами все же очень распространена. Это подтверждает и детский психиатр доктор Брюс Д. Перри: «Этот постоянный акцент на соревновании заглушает значимость взаимодействия, эмпатии и альтруизма, которые имеют решающее значение для душевного здоровья человека и социальной сплоченности»[25]. Но как эти молодые люди будут решать актуальные вопросы современности, если их учили только адаптироваться и сохранять ценности? Учитывая проблемы нашего времени, мы должны научиться мыслить иначе, по-новому.
Система воспитания, в которой мысли и поступки сдерживаются, и компенсирующее потребление сегодня затрагивают и другие сферы жизни. У благосостояния есть оборотная экономическая сторона: эксплуатация стран третьего мира (плохие условия труда, труд детей, низкие зарплаты и т. д.), чтобы мы жили в достатке. При этом развивающиеся страны первыми принимают на себя последствия вызванных человеком климатических изменений: голод, засуха, опустынивание, наводнения приводят, помимо прочего, к тому, что число беженцев и мигрантов растет. Проблемы потепления на Земле и их причины были известны уже в 1979 году, как пишет в своей статье Losing Earth («Теряя Землю») журналист Натаниэль Рич. Тогда еще были возможность и надежда воспрепятствовать климатической катастрофе. Однако, пишет Рич, «культура и эволюция обусловили тот факт, что мы навязчиво занимаемся современностью, беспокоимся лишь о ближайшем будущем, а все, что будет после, из нашего сознания удаляем»[26]. Последствия этого мы видим и ощущаем сегодня: изменение климата, новые инфекционные заболевания, например вызванные коронавирусом (а они тоже связаны с тем, что человек вторгается в естественную среду обитания животных и разрушает экосистемы), миграционный кризис. Перед нами стоят проблемы, которые мы не в состоянии решить, опираясь на привычные стратегии и устоявшийся образ мышления. Нам нужен творческий, гибкий подход. Вот пример – действия властей в Германии по отношению к школе во время пандемии коронавируса. Необходимо внедрять новые креативные решения для занятий в цифровом формате, для работы в малых группах, надо использовать альтернативные общественные пространства и природные зоны, надо реструктурировать школьную систему – возможно, отказаться от обязательного посещения учебных заведений вообще. Однако власти не отступились от прусских ценностей всеобщего школьного образования. А когда очное посещение стало невозможным, дети по большому счету оказались предоставлены самим себе, а родители испытывали стресс[27].
Но как это все связано с воспитанием? Антрополог Маргарет Мид еще в 1970 году отметила: существуют различные формы культур с различными установками воспитательного поведения[28]. Есть формы культур, где доминируют убеждения старшего поколения, а молодежь обязана ориентироваться на эти представления. Здесь воспитание означает прежде всего приспособление к авторитетам. Есть такие формы культур, где ценности определяются взрослыми детьми этого старшего поколения – в мире, который так трансформировался в ходе войн, природных катастроф и экономических изменений, что старшие в нем уже не ориентируются. Но когда-нибудь и взрослые не смогут соответствовать этим требованиям. Стресс и перегрузки возрастут, потому что проблемы времени не могут быть решены людьми с таким образом мышления. В обществе, которое ориентировано на индивидуальность и предоставляет много вариантов выбора и решений, взрослым не по силам именно «борьба за собственную жизнь». Так это описывает социолог Ульрих Бек[29]. Есть катастрофы, с которыми взрослым уже не справиться, исчезает безопасность, что приводит к страхам и новому поиску. Теперь ответственность ложится на молодежь, которой свойственна гибкость, хотя цели неясны. Если мы и дальше будем перекладывать на их плечи груз и давление прошлого, молодые люди могут не выдержать вызова. Не получится одновременно учиться адаптации, подчинению – и быть гибкими, мыслить глобально, развивать толерантность и креативность. Эти качества относятся к разным группам, и каждой из этих групп присущи разные процессы. Чтобы идти новыми путями, необходимо обладать способностями, которые нацелены на будущее и не отшлифованы прошлым. Нам нужны не приспособившиеся ведомые, а гибкие, креативные, глобально и сообща мыслящие дети. Нам нужно «неполоманное», свободно мыслящее новое поколение.
Давайте посмотрим, где мы сейчас оказались. Изменение климата, пандемия, экономический провал, неспособность взрослого поколения предвидеть дальнейшее развитие – мы находимся в критической точке. Всемирное движение Fridays for Future уже показывает нам, что отправляется в новый путь. По словам исследователя молодежи Клауса Хуррельмана, молодое поколение исключительно активно, политизировано, цифровизировано и хочет интерактивно постигать жизнь[30]. В исследовании молодежи, проведенном Shell в 2019 году, среди молодых людей 39 процентов – открытые миру и космополиты, треть склонна к популизму или национал-популисты, а 28 процентов не могут однозначно определить свою позицию[31]. И все же старшее поколение снова и снова стремится лишить молодежь права на собственное мнение, ограничить их права и не допустить их расширения (например, в том, что касается включения прав детей в конституцию или снижения возрастного избирательного ценза до 16 лет). Писатель Джонатан Франзен в своем эссе What if we stopped pretending («Не пора ли перестать притворяться?») разъясняет, что мы уже не предотвратим климатическую катастрофу, но должны сейчас размышлять о том, как с ней быть. «Срок может прийти быстрее, чем всем нам хотелось бы ожидать, так как порушатся системы масштабного сельского хозяйства и всемирной торговли и появится больше людей, у которых не будет ничего, кроме крыши над головой. И тогда понятия “экологической агрокультуры на региональном уровне” и “крепкого сообщества” перестанут быть просто модными словечками. Доброжелательное отношение к ближнему и забота об окружающей среде: поддержание плодородия почв, разумное потребление воды, защита пчел и прочих насекомых-опылителей – приобретут большое значение во время кризиса и в любом обществе, которое этот кризис переживет»[32].
Итак, мы обязаны мыслить по-новому. И прежде всего – позволить, чтобы по-новому, по-другому мыслила молодежь. Речь идет не только о том, чему учиться, но и о том как. Мы видим это в современных дебатах вокруг школ и форм занятий. И речь не о привязанности к определенным лицам или учреждениям, а о ценности этой привязанности. Мы видим это по тому, что сегодня возникает все больше споров о разных типах привязанности. Мы стремимся сделать надежную привязанность эталонной.
Индивидуальность важна как для каждого в отдельности, так и для всего общества в целом. Открытость и нацеленность на будущее может возникнуть только из признания индивидуальности. И это вовсе не значит, что мы должны эгоистично преследовать только свои цели. Речь о признании разнообразия и потенциале, который возникает как раз из разнообразия.
Нам нужно изменить свое представление о воспитании, о его цели и методах. Следует основательно пересмотреть даже наше восприятие детства и взросления детей. Чтобы дети смогли справиться с вызовами будущего, мы должны сегодня, в настоящем, смотреть на них, обращаться с ними и сопровождать их по-другому. Значит, самое время изменить нашу жизнь с детьми, даже если это по многим причинам непросто.
Александра и Фариз – родители шестилетнего Каспара. Мальчик неохотно общается с другими людьми. Он, скорее, воздерживается от участия в разговорах, и в гостях ему нужно какое-то время, чтобы пойти на контакт. По отношению к своим дедушкам и бабушкам, а также другим членам семьи он тоже, скорее, сдержан. В то же время у него богатая фантазия, он очень творческий. Если приходят гости, Каспар избегает суеты и любит уединиться, чтобы порисовать. А если семья идет к кому-то, он всегда берет с собой маленькую сумку с фломастерами и бумагой. Родители Александры считают Каспара сложным ребенком: они нередко спрашивают, кто же получится из мальчика. Ему же нужно учиться общаться и взаимодействовать с другими, а не уходить в мир своих фантазий. Эти навыки понадобятся ему как минимум в профессии. В конце концов, он мальчик и от него ожидаешь большей энергичности. Эти разговоры с родителями часто были трудными, особенно для Александры. Она начинала спорить, иногда отказывалась видеться и по несколько недель не давала о себе знать, но все же возобновляла контакт – в первую очередь ради Каспара. Александру начало беспокоить и поведение мальчика, поэтому она обратилась за консультацией. Она призналась, что всегда ощущала, будто «говорят и про нее». Реакция родителей всколыхнула в ней собственные детские воспоминания, когда она чувствовала себя недостаточно хорошей. Александра смогла разрешить для себя этот конфликт поколений, признав, что у родителей другой взгляд на воспитание и будущее, не совпадающий с ее нынешней позицией и их с Фаризом представлениями о будущем. Александра научилась сохранять спокойствие в таких ситуациях и заботиться о самой себе, ведь родителей уже не изменить. Разница во взглядах осталась. Но, взглянув на ситуацию по-другому, Александре стало проще выносить разговоры со старшим поколением, и она могла спокойно поддерживать общение.
Различия в установках и целях воспитания часто находят отражение в конфликтах поколений. Старшее поколение критикует отсутствие или неправильные установки воспитательных мер. Они опасаются, что дети превратятся в «тиранов» или совершенно избалуются. Иногда к этому примешивается тревога из-за того, что молодежь не сможет обеспечить стабильность пенсионной системы: и во что же превратится наше общество с такими детьми?
Изменить представления о воспитании сложно и едва ли возможно, если сам человек к этому не готов и у него нет мотивации. Поэтому иногда бывает достаточно признать, что у старших поколений были другие цели и иные способы осмыслять свои травмы и защищаться от них. Дедушки и бабушки могут высказывать свое мнение и рассуждать, но воспитание – задача родителей.
В этом конфликте часто замешаны наши собственные травмы. Будучи совсем другими родителями, чем наши, мы вдруг замечаем, чего нам в детстве так не хватало. Так хочется, чтобы наши родители относились иначе хотя бы к внукам, а лучше – и к нам самим. Чтобы они все-таки дали то, чего нам когда-то так сильно недоставало. Но без внутренней готовности дедушек и бабушек этого не произойдет. Тоска по принятию, любви и некоторой прогрессивности чаще всего остается без удовлетворения, как бы сильно мы ни желали обратного. И мы не должны ожидать от своих детей, что они залечат наши раны. Единственное, что нам остается, – выйти из игры и самим поступать по-другому. Мы неспособны изменить старшее поколение против его воли, но мы способны влиять на общество, чтобы наши дети выросли другими.
Самоанализ. Путешествие во времени
В последнем упражнении мы возвращались в прошлое, определяя свои личные желания и цели. Теперь отправимся в будущее. Чего вы желаете для своих детей через двадцать лет? Обведите пять качеств характера (или запишите пять дополнительных), которые вы хотели бы видеть в своем ребенке. Речь идет не о прогнозе, а о том, как вы в своем поведении ориентируетесь на ребенка и какие ценности хотите ему передать. Здесь нет разделения на «правильно» и «неправильно». И, разумеется, мы можем желать чего-то, что на первый взгляд кажется противоречивым. Иногда полезно увидеть ценности, которые хочется передать дальше, и взвесить, насколько они соответствуют заложенной в нас концепции воспитания.
Осмотрительный * авторитетный * адаптированный * самодостаточный
Популярный * скромный * благодарный * дисциплинированный
Напористый * честный * успешный
Чуткий * ранимый * с богатым воображением * порядочный
Гибкий * свободный * радостный * лидирующий
Ведомый * невозмутимый * любимый * справедливый
Великодушный * сердечный * участливый * легко осваивающий
Креативный * пылкий * любящий * лояльный
Храбрый * любопытный * оптимистичный * учтивый
Стремящийся к совершенству * самостоятельный * уверенный * сильный
Духовный * толерантный * независимый * поддерживающий
Признательный * понимающий * дальновидный
Уважаемый * мудрый * надежный
Чтобы дети могли справиться с вызовами будущего и не только действовали «по указке», но и были гибкими и свободными, мы должны воспитывать их иначе, чем до сих пор. К счастью, эта мысль пробралась и в политику и была закреплена законодательно. Но как конкретно нам ее воплощать, законом не регулируется, что вызывает у родителей много вопросов.
Воспитание в Германии – обязанность родителей. Это записано в абзаце 2 § 1 книги VIII «Социальная помощь детям и молодежи» Социального кодекса: «Забота о детях и их воспитание являются естественным правом родителей и прежде всего их обязанностью». Но в чем, собственно, конкретно заключается это «воспитание», не указано, кроме того, что «каждый молодой человек… имеет право на поддержку в своем развитии и на воспитание себя как ответственной за свои поступки и способной к жизни в обществе личности». Итак, по закону воспитание необходимо и должно учитывать развитие личности. Как исполнять эту обязанность на практике – не поясняется. Не существует закона о правильном воспитании, так как, по конституции, это основное право и ответственность родителей: они лучше знают, что для их ребенка хорошо, а что – нет. Почему все совсем не так просто, мы еще обсудим. И все же в родительской ответственности есть смысл. Она гарантирует семьям некоторое свободное пространство и в то же время защищает их от вмешательства государства.
Однако что касается направленности воспитания, есть два важных дополнения: принцип партнерства в воспитании и закон о ненасильственном воспитании[33]. Под партнерством понимается, что дети не должны больше воспитываться авторитарно и в подчинении. Родители обязаны учитывать «возрастающую способность и возрастающую потребность ребенка в самостоятельных, ответственных поступках», в зависимости от уровня развития ребенка обсуждать возникающие вопросы и стремиться к консенсусу. То есть важно видеть, что за ребенок перед нами, что он может и как мы способны его поддержать. В конце концов, власть принимать решения остается за родителями. Однако ребенка надо привлекать к обсуждению этого решения. Здесь нет конкретных указаний, но задано направление воспитательной мысли, к которой стремится наше общество. Закон указывает, что нельзя воспитывать ни авторитарно, ни попустительски.
Итак, ясно, что родители могут и должны воспитывать. И мы знаем, чего закон большего не допускает. В Гражданском кодексе от 1896 года еще можно прочитать: «Отец в силу закона о воспитании может применять к ребенку уместные принудительные меры». Однако в 1980 году законы, которые регулируют правоотношения между родителями и детьми, были реформированы. В них закреплено, что воспитательные меры, унижающие человеческое достоинство, недопустимы. Тем не менее первоначально право на наказание еще выводилось из общих прав. Тем самым родителям по-прежнему разрешалось применять «умеренное физическое наказание» (например, бить палкой).
Несмотря на вмешательство Союза защиты детей, потребовалось еще много времени, пока что-то изменилось. Общество не вполне понимало, как воспитывать детей без рукоприкладства, чтобы они следовали наставлениям родителей. После того как ФРГ подписала Конвенцию ООН о правах ребенка, в 1990 году Немецкий союз защиты детей, комиссия по делам детей бундестага и журнал Brigitte при поддержке 27 профсоюзов потребовали изменить законодательство. Однако только в 2000 году бундестаг принял новую редакцию закона о ненасильственном воспитании: «Дети имеют право на ненасильственное воспитание. Телесные наказания, нанесение психологических травм и прочие унижающие человеческое достоинство меры недопустимы».
Наряду с такими физическими наказаниями, как пощечины, тычки, побои, встряска или изоляция, теперь недопустимым признано и нанесение психологических травм, таких как унижение, лишение любви, угрозы, компрометация, обесценивание и т. п. Теоретически у нас сейчас очень хорошие рамочные условия: пусть у детей (все еще) нет закрепленных в конституции прав, однако они обладают субъективными правами. Опекающие ребенка лица связаны его личными правами и его благополучием. Уголовное преследование за нарушение права на ненасильственное воспитание действует – правда, лишь в особых случаях. От него отказываются, если можно обойтись социально-педагогическими мерами, семейной психотерапией или другими способами. Нарушения в виде нанесения психологических травм и унижения человеческого достоинства до сих пор практически не карались. Они широко распространены в нашем обществе и по сей день часто остаются неопознанными. Именно такие якобы «мелкие проявления» насилия мы и хотим исследовать в книге.
Дети – это люди, и поэтому они вообще-то находятся под защитой Хартии прав человека. Но они очень юны, у них мало опыта, у них особые потребности в защите, участии в принятии решений и развитии. Еще в 1959 году Генеральная Ассамблея ООН приняла Декларацию прав ребенка, которая, правда, не стала юридически обязательным документом. Лишь 20 ноября 1989 года Генеральная Ассамблея ООН единогласно приняла Конвенцию о правах ребенка, вступившую в силу год спустя. Ее ратифицировали 195 стран[34], включая Германию (1992), где она имеет силу федерального закона. США – единственное государство среди членов ООН, которое не ратифицировало конвенцию. Мы еще столкнемся с этим, когда будем рассматривать институциональное насилие в школах, особенно американских.
В Конвенции о правах ребенка 54 статьи. Она опирается на четыре основных принципа: запрет на дискриминацию, право на жизнь и развитие личности, приоритетность интересов ребенка и его право на участие в решении всех касающихся его вопросов[35]. Хотя Конвенция о правах ребенка действует в Германии с 1992 года, реализуется она еще не полностью. Политики, судебные органы и административная власть пока мало учитывают права детей. Норм основного закона (личное неимущественное право и обычное право) вообще-то достаточно. Однако есть данные[36], что на практике они реализуются не в полном объеме.
Так, Германия не выполняет свои международно-правовые обязательства[37]. По экспертному заключению, сделанному по заказу федерального министерства по делам семьи, принцип приоритетности интересов ребенка в школьном и ювенальном уголовном праве сколько-нибудь ощутимо не учитывается: ни в законах, ни в правовой практике. В то же время общественные и институциональные интересы занимают там заметное место. Не ведется никаких «значимых квалифицированных дискуссий» о праве ребенка участвовать в решении касающихся его вопросов. В медицинском праве срочно требуется законодательное разъяснение «для детей и подростков значения физической неприкосновенности и здоровья, а также опасности, которую представляют необратимые неправомерные вмешательства в раннем детском возрасте»[38].
С 2007 года существует объединение организаций, которое выступает за конституционное закрепление прав детей. Они могли бы войти в раздел основных прав, не затрагивая базовых отношений между детьми, родителями и государством. Такой закон укрепил бы права и защиту детей, кроме того, и в отношении свободы от насилия. Он призвал бы к ответственности государство и обеспечил бы участие детей и подростков в общественных процессах. Что касается собственных прав детей, в конституции было бы еще раз четко указано, что дети – это отдельные личности со своими правами, чьи нужды сейчас и в будущем важны и не могут быть игнорированы.
К сожалению, некоторые партии и объединения снова и снова выступают против включения прав детей в конституцию. Дело в том, что это среди прочего повлияло бы и на экономику именно в отношении обеспечения будущего и большей ответственности в вопросах устойчивого развития. Пока сложно и с конкретными формулировками[39], если речь о том, чтобы не просто «учитывать» детей, но и на самом деле «вовлекать» их.
ПРАВА ДЕТЕЙ
Право на жизнь и развитие
Право на защиту от физического и психического насилия
Право на защиту от не подходящей для ребенка работы
Право на социальную защищенность
Право на защиту от наркотических и психотропных веществ
Право на охрану здоровья
Право на личное пространство
Право на опеку обоих родителей
Право на имя и гражданство
Право на родной язык и культуру
Право на образование
Право на свободное выражение собственного мнения
Право на время для игр и отдыха
Понимать проблематику воспитания посредством давления и насилия – это одно, а обращаться с ребенком – совсем другое. Как добиться того, чтобы ребенок ел полезные овощи? Как реагировать, не отталкивая от себя, не лишая любви и не отдаляясь, если ребенок, вне себя от ярости, кусает руку матери? Что делать, если ему требуется лечение, а он отчаянно сопротивляется? И как сохранить терпение, не обесценивать ребенка и не стыдить, если он просто не понимает задачки по математике? Во всевозможных руководствах часто восхваляют чутье, которое должно указать нам верный путь. Но не всякий обладает безошибочной интуицией. Отрицательный опыт нашей жизни нередко приглушает голос интуиции. Кроме того, чутье в первую очередь проявляется в обращении с грудными детьми. Если же проблемы, которые нельзя связать с часто упоминаемой биологической эволюцией охотников и собирателей, возникают с детьми постарше, то полагаться на чутье трудно. Сколько подростки могут смотреть телевизор или играть в компьютерные игры? Как ограничить время? На каких условиях отпускать гулять в больших городах? Какая одежда считается допустимой для школы?
Как можно понять из текста закона, все явно очень непросто. Одна из слушательниц моих курсов для матерей с грудными детьми как-то написала мне, много лет спустя: «Те проблемы с пеленанием, кормлением и укладыванием спать, которые возникали у нас во время посещения курсов, кажутся мне порой такими абсурдными. С сегодняшней точки зрения это вовсе не проблемы. Проблемы начинаются, лишь когда дети становятся старше и говорят “я”. Каждый день мне приходится разбираться с тем, чего хочу я, чего хочет она (дочь), как найти компромисс между одним и другим, да еще испытывая давление от того, что думают обо мне все остальные».
Проблема вот в чем: мы знаем, чего делать нельзя, но не знаем, как поступать по-другому. И именно в стрессовых ситуациях легко скатываемся к образцам поведения, которым, вообще-то, вовсе не собирались следовать и которые – если взглянуть на них более внимательно – не соответствуют правам ребенка на взросление без насилия. Методы, пробивающие себе дорогу в нашем сознании в такие минуты, зачастую как раз исключительно насильственные – мы стыдим, подавляем, угрожаем перестать любить или укоряем ребенка: «Если ты сейчас же не пойдешь со мной, я оставлю тебя тут одного!», «Когда ты так себя ведешь, я чувствую себя такой несчастной!», «Мне что, тоже тебя укусить, да?», «Фу, да от тебя воняет! Опять обкакался до ушей». Думаю, эти высказывания знакомы большинству родителей. Мы сами так говорили или нам приходилось это слышать.
Все эти высказывания – формы психологического насилия: они унижают, стыдят, угрожают. Возможно, вы этого не ощущаете, но попробуйте-ка проанализировать, что вы, взрослый человек, будете чувствовать, если с вами говорить подобным образом. Ну, каково? Никакого насилия? Вряд ли. Но почему же мы тогда не можем освободиться от насилия? Во-первых, потому что у ребенка часто другие планы и нас это не устраивает. Во-вторых, потому что, как уже говорилось, в таких стрессовых ситуациях наружу прорываются укоренившиеся в нас модели поведения. Ребенок ведь должен есть, ему нельзя кусаться, он обязан учиться! Но что, если ответом на эти вопросы будет встречный вопрос: а, собственно, почему?
К счастью, в последние годы физическое насилие применяется реже. В 2005 году еще 76,2 процента родителей считали шлепки по попе вполне уместным воспитательным средством, в 2015 году таких родителей было 44,7 процента[40]. А вот психологическое насилие плохо поддается измерению. При этом оно так серьезно влияет на нашу повседневную жизнь, что встречается в наше время во многих местах: в семьях, детских садах и школах.
Давайте сначала посмотрим, почему мы, родители, считаем, что обязаны что-то предпринять, чтобы ребенок поступил по-другому. Зачастую мы полагаем: я выбираю линию воспитания на основании своих желаний и мыслей. Такая путеводная звезда сияет многим родителям, окрашенная в теплые тона безопасности, любви, доверия, надежд и наилучших представлений о будущем ребенка. Мы хотим оптимально подготовить ребенка к жизни. И, вообще говоря, это чудесная мысль. Только вот, к сожалению, воплотить ее в жизнь зачастую удается не совсем так, как задумано. Потому что, как мы уже убедились, сейчас мы неспособны точно оценить, какое будущее ждет наших детей и к чему именно нам их готовить. Кроме того, очень скоро мы замечаем, что дети далеко не всегда делают то, чего мы от них хотим, хотя и желаем им только лучшего. Почему мой ребенок не ест такое полезное фруктовое пюре с зернами? Почему не занимается со мной спортом, а сидит, хихикая, в углу вместе с другими детьми? Почему не хочет идти учеником на предприятие, хотя мы специально организовали ему такую возможность? Нередко дети отвергают предложения взрослых. Родители делают новую попытку, подкорректировав предложение, но ребенок может отклонить и его. Этот круговорот показывает: не стоит думать, что воспитывать – дело простое, если ребенок не хочет сотрудничать или осознанно держится курса, противоположного неверно намеченной цели.
Андреас описывает свой стиль воспитания как «ориентированный на привязанность». Они с женой развелись, когда их общему сыну Люку было два года. Сначала они договорились, что мальчик будет жить по большей части с мамой. Однако, когда Люк пошел в школу (сейчас ему семь лет), он стал жить по очереди у каждого из родителей по одной неделе. По словам Андреаса, это всех устраивает. Однако после занятий у Андреаса постоянно возникает проблема, когда нужно делать домашние задания. Люк должен сесть за уроки сразу после школы, но не хочет. Андреас специально купил ему красивый письменный стол. Часто Люк получает от отца что-нибудь особенное – необычный ластик, например. Когда сын сидит за письменным столом, разыгрываются всегда одни и те же сценарии: Люк говорит, что сначала хочет что-нибудь съесть / попить / сходить в туалет. Андреас, разумеется, соглашается, но после этого просит, чтобы Люк сразу вернулся к домашнему заданию. Но теперь у мальчика опять возникает какое-нибудь другое желание. Игра продолжается. Иногда Люк уверяет, что у него болит живот или ему нужно отдохнуть.
Для Андреаса очень важны школьные успехи сына. Мужчина хотел бы, чтобы Люк делал уроки «по свежим следам, пока не отключился мыслями». Андреас не понимает, почему ничего не получается. Сам того не желая, он все больше теряет терпение и раздражается. Нередко дискуссия заканчивается словами: «Если ты сейчас этого не сделаешь, то потом не поиграешь на приставке». Это способ давления, потому что в доме у мамы такой игровой консоли нет. Вообще-то Андреас вовсе не хочет использовать давление, но боится, что иначе сын не будет стараться. Ситуация разряжается, только когда Андреас наконец осознает, что Люк учится и работает не так, как он сам. После школы мальчику нужен перерыв, чтобы отдохнуть и, возможно, для начала привыкнуть к месту. Ведь он живет то в одном, то в другом доме. Дело не в том, что Люк не делает домашних заданий, а в том, какой способ учебы и переработки информации ему подходит.
Дети хотят делать то, что в этот момент совпадает с их планом развития, чему они в данный момент хотят учиться, во что погружены, что доставляет им удовольствие. Даже младенцы следуют собственным планам развития, в которых навыки согласуются друг с другом и мотором развития является личная мотивация. Малыш лежит на спине, вытягивает вверх ножки и раскачивается в сторону, затем снова возвращается к центру и – в другую сторону. Ему сложно, потому что он тренирует мышцы и отрабатывает двигательные процессы. Мы, родители, наблюдая за этим, вероятно, с легким вздохом подумаем: «Ему так хочется перевернуться, но он еще не умеет. Помогу-ка я ему!» А ребенок, проделывая все это, хотел учиться и формировать свои навыки. Мы облегчили ему задачу, но заодно прервали игру и учебу, не дали порадоваться самоэффективности – как в случае, если ребенок справился бы с этим по своему желанию. К тому же ему нужны развитые мышцы, чтобы решать другие связанные с моторикой задачи.
Ребенок учится чему-то новому, основываясь на том, что уже знает. Он вникает в новую информацию, которую получает из окружающего мира. Сталкиваясь с новым вызовом, который можно присоединить к тому, что уже используется для выработки умений (как на уровне действий, так и совершенно конкретно к уже имеющимся в мозгу нейронным связям), он входит в «состояние потока» – состояние умственного сосредоточения. Если при этом ребенок учится и осознает самоэффективность, у него вырабатываются гормоны счастья. Все мы не раз видели, как глубоко дети погружаются в какие-то занятия и, кажется, не замечают ничего вокруг. Именно нам, взрослым, не всегда открывается причина такого поведения маленьких детей. Мы раздражаемся, что ребенок в сотый раз роняет ложку на пол, и не осознаем, что он в эти минуты знакомится с земным притяжением. Мы злимся, что ребенок самозабвенно рисует восковыми мелками большие круги на полу, а он в это время тренирует маховые движения и оттачивает мелкую моторику.
А больше всего нам непонятно, в чем проблема, когда мы прерываем игру ребенка и объясняем, что надо куда-то идти. Вместо того чтобы дать ребенку доиграть, внезапно обрываем его игру. Вместо того чтобы дать ему возможность учиться самому, вмешиваемся, говоря и показывая, «как правильно» и как нужно пользоваться тем или этим. Мы не выжидаем, а действуем. Тем самым не только мешаем ребенку учиться, но и прерываем его глубокое, настоящее погружение в какую-то тему. Мы еще и раздражаем ребенка, ограничивая его возможности развиваться. Если мы вмешиваемся слишком часто, показываем, объясняем и наставляем – ребенок не учится. Он осознает себя зависимым от взрослых, не пробует справляться с фрустрацией и осваивать что-то новое. И позже именно это вызывает новые конфликты с родителями, когда они требуют, чтобы ребенок «наконец-то смог что-нибудь сделать самостоятельно». Детское поведение чаще всего оправданно. Мы можем снова и снова вспоминать об этом, когда раздражаемся из-за детских поступков или просто удивляемся им.
Наша позиция кажется нам неуязвимой. Мы полагаем, что все знаем лучше, что наше видение, наши взгляды и руководящие идеи важнее и правильнее. Однако при этом мы действуем – осознанно или бессознательно – против ребенка. Чем больше он противится – поскольку мы отнимаем у него потенциал развития, – тем чаще мы разными средствами заставляем его уступить. Это утомительно не только для ребенка, но и для нас, родителей. Необходимость действовать против его воли забирает все силы. И никому не нравится, когда его снова и снова отвергают. Вероятно, нас даже посещает мысль, что мы, родители, не желаем, чтобы маленький ребенок регламентировал нашу жизнь. Ну уж нет! Внезапно возникает страх потерять контроль и почувствовать себя слабыми и полностью зависимыми.
Мы не желаем идти ни на какие компромиссы и цепляемся за свои представления. Неуклонно требуем, чтобы ребенок соблюдал договоренности, правила и привычный распорядок. Возможно, даже чувствуем себя более слабыми и пытаемся избавиться от этого ощущения, обесценивая ребенка и высмеивая его поведение. В зависимости от личного опыта мы выработали различные стратегии защиты, чтобы как-то справляться с ощущением, что ничего не можем добиться. Общее у нас только то, что мы обижаем ребенка, вредим нашим отношениям и в конце концов из-за этого совершенно выдыхаемся. Мы без сил, потому что ребенок не слушается, потому что мы совсем не собирались так поступать и потому что такой образ действий требует невероятных усилий.
Самоанализ. Реальность и интерпретация
С точки зрения нас, взрослых, многое из того, что делают дети, нелогично. Но у них свои мотивация и логика. Мы это знаем и все же снова и снова попадаем в ловушку. Однако нам поможет, если мы, проанализировав плохо закончившиеся ситуации, укрепимся в понимании того, что бороться за власть не имеет смысла. Глубоко укоренившиеся в нас образ ребенка, борьба за власть между родителями и детьми и желаемое послушание подсказывают мозгу вариант решения, который так не работает. И мы придаем действиям ребенка какой-то смысл, которого в них нет. Нам мог бы помочь реальный разбор ситуаций. Чем чаще мы будем уделять время таким разборам, тем больше они перейдут в наше мышление и тем легче мы будем анализировать их в будущем. Для этого нужно сделать следующее:
1. Вспомните ситуацию конфликта с вашим ребенком, когда он хотел не того, чего хотели вы.
2. Отметьте, как вы интерпретировали желание ребенка.
3. Почему вы интерпретируете его именно так? Какая установка, какой догмат веры относительно детского поведения за этим стоит?
4. Как еще можно объяснить поведение вашего ребенка?
Но все усложняется не только «работой» по преодолению сопротивления ребенка: иногда они просто не понимают, чего мы от них хотим. Мы – компас, по которому дети ориентируются в первые годы жизни, пока эту роль не примут на себя ровесники. Но компас детей настроен не на наши собственные представления и убеждения, что считать правильным. Дети ориентируются на наши совершенно конкретные поступки. Часто родители осознанно или бессознательно хотят, чтобы дети вели себя лучше, чем они сами. Обычно это связано с будущими перспективами. «Мне хотелось бы, чтобы ты был более уверен в себе, чем я». Поэтому они пытаются требовать от ребенка в соответствующих ситуациях проявления этой уверенности: «Что ты все время скромничаешь?!», «Ты должен гордиться собой, прекрати стесняться!».
Они требуют этого, а дома ребенок слышит от них: «Черт, вот я дурак, мне с этим никогда не справиться» или «Ах, да это же такой пустяк! Не за что меня благодарить». Таким образом, ребенок получает очень разные установки. Он должен вести себя определенным образом, для чего не находит образца. В то же время ему надо перестать делать то, пример чего он видит каждый день. Не анализируя своего поведения, родители снова и снова наталкиваются на ими же самими выстроенную стену. Они продолжают требовать, не понимая, что ребенок с их требованиями не справляется. И пусть воспитание – это не только «пример и любовь – и больше ничего», как сказал Фридрих Фрёбель[41]. Личный пример – все же очень важный элемент в совместной жизни родителей и детей.
В процессе воспитания мы не так свободны, как порой считаем, не только в связи с желаниями ребенка, но и из-за наших собственных мыслей, ожиданий и желаний. Они несут на себе отпечаток нашего развития и той культуры, в которой мы выросли. Таким образом, мы снова и снова сталкиваемся с проблемой: в нашем представлении все так четко и логично, почему же не всегда удается это реализовать? Почему мы сами ведем себя совсем не так и говорим не то, что, собственно, собирались? Мы не хотели давить и использовать формулировки «если… то», но каким-то образом эти поступки и слова раз за разом прокрадываются в наше поведение. Мы задаемся вопросом, почему у нас не получается жить так, как запланировали.
Всем нам знакома эта ужасная мысль: «Сейчас я говорю в точности как моя мать / мой отец!» Мы ловим себя на том, что произнесли то, чего и не собирались говорить, чего, вообще-то, всегда избегали, потому что «никогда не хочу быть такой/таким» или «не хочу так бестолково реагировать, как мои родители». А потом это все-таки происходит. Часто не намеренно, а из-за того, что мы не справляемся с ситуацией. Иногда даже не понимаем, откуда вообще берутся эти рождающиеся внезапно у нас фразы, мысли и поступки. Порой это не какие-то отдельные ситуации, а мы спрашиваем себя: «Почему, собственно, я не могу оставаться спокойным, когда…» или «Почему я так раздражаюсь, когда ребенок играет с едой? Вообще-то в этом нет ничего ужасного, но я почему-то не в состоянии это выносить».
Мы и правда – особенно в стрессовых ситуациях – менее свободны в наших мыслях и действиях, чем порой думаем. Психолог и терапевт Стефани Шталь в бестселлере «Ребенок в тебе должен обрести дом»[42] объясняет, как сильно влияют на нас глубоко засевшие переживания собственного детства: «Первые годы жизни в развитии человека так важны потому, что в это время формируется структура мозга со всеми ее нейронными сетями и коммутациями. Поэтому опыт общения с близкими людьми, который мы получаем в этот период, оставляет в нашем мозге глубокие следы»[43]. Опыт воспитания, который получаем мы сами, в первые годы жизни запечатлевается в нас и определяет, какими мы себя видим и воспринимаем. Если нас наказывают или похвалой побуждают к определенному поведению, это изменяет картину нашего представления о себе: мы узнаем, желанны ли мы или нет, усваиваем, что бесполезны или что нас признают только в том случае, если мы выполняем определенные условия. Так, через способ обращения с нами мы запечатлеваем образ «я». Кроме того, наше поведение в будущем и догмы, которыми будем руководствоваться в нашем взрослом поведении: например, имеем ли мы право гневаться или нет[44], должны ли приспосабливаться к другим или ценно защищать собственное мнение и отвечать за себя. И не только это: некоторые догмы и стили поведения так глубоко укореняются в нас, что позже определяют все наши действия.
Мать трехлетней Эммы рассказывает о пищевом поведении дочери: «Не то чтобы я заставляю Эмму есть. Ребенком я не могла выйти из-за стола, пока все не съем. В детском саду нам еду просто запихивали в рот. Никаких тебе “не хочу”. Ели все, что стояло на столе, – и чтоб тарелка была чистой. Меня выводит из себя, если Эмма отказывается даже попробовать. Я всего лишь хочу, чтобы она капельку попробовала, прежде чем отказаться! В этом же действительно нет ничего ужасного! Выйти из-за стола можно только после того, как хотя бы съел кусочек». Таня не видит, что даже заставлять пробовать – это уже принуждение, и того, как собственные переживания сформировали ее и ее взгляд на то, что «ужасно». Из-за собственного негативного опыта и своей травмы она неверно определяет нагрузку на дочь, которая в результате этого выучится рассматривать свою проблему как незначительную. Это занижение уровня значимости нередко встречается у травмированных родителей в мыслях или даже в словах: «Да что такого…», «Да даже по сравнению с…». Такая потеря эмпатии сказывается не только на пищевом поведении, но и на отношениях.
В некоторых ситуациях выученные и присвоенные действия и догмы проявляются особенно отчетливо: нас провоцируют. То, что в течение жизни мы сохраняли в памяти как связанное с опасностью, находится в виде воспоминания в лимбической системе нашего мозга. Миндалевидное тело, часть лимбической системы, сохраняет соответствующие эмоции и детали. Если нас в детстве били поварешкой, то крепко зажатый в чьей-то руке половник может вызвать чувство опасности – хотя перед нами милый, заботливый, никогда не проявляющий насилия близкий. Если мозг регистрирует какое-то событие как опасное, нервные импульсы идут в другие его отделы, где активируются сохраненные там образы действия. В примере с поварешкой мы, вероятно, лишь слегка испугаемся. Тело невольно отреагирует мышечным напряжением, повысится артериальное давление. Нас, возможно, потянет в туалет, чтобы опорожнить мочевой пузырь или кишечник. Мы выдаем инстинктивную реакцию «бей или беги». Вызвать ее могут не только взрослые люди, но и наш собственный ребенок. Когда он кричит, кусается, дерется или делает что-либо другое, что пробуждает в нас какие-то негативные воспоминания, мы реагируем страхом. Поведение ребенка представляется таким же опасным, как то, о чем мы вспомнили. И мы отвечаем реакцией, которую тоже в детстве зафиксировали в памяти как целесообразную. Перед нами, большими, знающими взрослыми, стоит всего лишь наш маленький ребенок. Он разгневан, опечален или обижен и ничем нам не угрожает. Мы же реагируем на его поведение, сильно перегибая палку, – кричим на него или даже распускаем руки. Лишь когда стрессовая ситуация проходит и наш мозг снова начинает работать, замечаем, что поступать так, как мы только что поступили, совершенно не годится. Мы извиняемся, но, несмотря на это, ситуация может повторяться снова и снова.
Не все взрослые реагируют шумно и с явной агрессией. Некоторые поступают иначе: в таких ситуациях они замолкают и отстраняются. Буйствующего малыша не останавливают и не показывают, как правильно справляться с собой. Он просто не получает никакой обратной связи – наверное, потому, что взрослый не научился справляться со своей яростью, ему не дали такой возможности. Вместо этого он пресекает эмоции и самоустраняется.
Соня в отчаянии из-за поведения своего сына Бена. Она думала, что в пять лет так называемая стадия упрямства должна остаться позади. Но у Бена по-прежнему бывают чудовищные припадки ярости. Он не только бросается на пол, вопит и топает ногами, но и расшвыривает вещи. Когда во время очередного скандала он сломал мамин смартфон, Соня решила, что так больше продолжаться не может. При этом ей кажется, что она следует советам из книг: никогда по-настоящему не сердится, не кричит, не упрекает мальчика, а пытается относиться с пониманием и «выдержать все, пока это не кончится». Так она воспроизводит усвоенное поведение в конфликтных ситуациях. Еще ребенком ей не позволяли шуметь, за громкие протесты наказывали со словами: «Сейчас я тебе дам повод поплакать!» Соня научилась все переносить тихо. Бену же, напротив, не хватает обратной связи и помощи в регулировке эмоций. Он пока не сумел научиться справляться со своим гневом. От мамы ему нужен, конечно, не крик, а искренний отклик и содействие в регуляции.
Существует целая палитра возможных реакций. Однако многие родители выбирают крайности: реагируют либо яростью, гневом, криками и физическим насилием, либо спокойствием и самоустранением. Такое поведение – не свободный выбор, а влияние собственного опыта, но оно усложняет обращение со своими детьми здесь и сейчас. Психотерапевт Филиппа Перри описывает, как наши дети на физическом уровне напоминают нам об эмоциях, которые мы испытали сами, когда находились в той же самой стадии, что и ребенок сейчас[45]. Если мы не вникнем в чувства, которые пробуждает в нас ребенок, то эмоционально отдалимся от него и – что еще хуже – начнем наказывать его за то, что он вызвал в нас самих.
Даже если мы и хотим на самом деле действовать иначе, это «иначе» будет даваться нам с большим трудом. Для начала надо прекратить поиски причин в ребенке. Наша задача – разобраться с собой и со своей историей, внимательно отследить собственные эмоции и их происхождение.
Даже если мы росли в любящей семье, все равно могли перенять взгляды, паттерны (шаблоны) поведения и догмы, мешающие сегодня безоговорочно принимать своих детей. Возможно, это касается вопросов, которые не составляют проблемы для нас самих, но определяют наше мнение о других. Это тоже может приводить к тому, что в нашем поведении мы менее свободны, чем думаем (хотим).
Мы воспитываем не в безвоздушном пространстве. Этот процесс укладывается в общую социализацию. Стоит различать эти понятия: все мы развиваемся в зависимости от нашего окружения и под его влиянием, а также присущих ему материальных и социальных факторов[46]. Вспомним, например, Пеппи Длинныйчулок на острове, жители которого описаны в расистском, с нынешней точки зрения, духе. Не только эта история, но и многие другие детали оставили в нас глубокий отпечаток, и сегодня нужно признать, что представители белой расы интернализировали расизм[47].
Мы не осознаем, что многими поступками и мыслями опосредованно влияем на детей. Социолог и исследователь расизма Вольф Д. Хунд, например, утверждает, что даже такие детские песни, как Schwarze, Weiße, Rote, Gelbe – Gott hat sie alle lieb («Черные, белые, красные, желтые – Бог любит их всех»), способствуют распространению расизма, потому что внедряют в детские головы мысль о существовании подобных различий. Отдавать себе в этом отчет сложно и к тому же стыдно. В конце концов, никто из тех, кто сам не причисляет себя к расистам, не хотел бы, чтобы его считали таковым. Но отрицание этого факта никак не поможет продвинуться вперед нам, нашим детям и делу избавления от насилия в нашем обществе.
Все формы дискриминации – тоже результат воспитания, влияния на ребенка, его мировоззрение и будущее поведение. То, что мы (бессознательно) транслируем, воздействует на ребенка, его дружеские связи, круг общения, толерантность, уверенность в себе и открытость всему другому и новому. Даже если мы выросли с ориентацией на привязанность, это не означает, что мы свободны от предубеждений. То, как наши родители относились к нам, какими были любящими и доброжелательными, и то, как они «откликались» на все иное, – это разные вещи.
Сандра выросла в семье, которую сама описывает как ориентированную на привязанность. Уже тогда, тридцать семь лет назад, ее носили в рюкзаке-кенгуру, разрешали подолгу спать в постели родителей, не наказывали и не били. Ее детские впечатления в основном положительные. Но вот о чем она вспоминает с нехорошим чувством: в самом начале переходного возраста мать заявила, чтобы Сандра «не приводила домой черных». Потом, в юности, девушка много размышляла о расизме и по политическим вопросам заняла позицию, противоположную позиции родителей. И все же ей непросто было принять, что ее дочь-подросток выбрала бойфренда другого цвета кожи. Хотя у самой Сандры не было никакого негативного опыта, связанного с этим.
И в наше время мы видим, что ориентация на привязанность и потребности даже очень часто – и особенно в связи с определенными теориями и исследовательскими подходами – встречается в расистских группировках и сетях[48]. «Все люди пристрастны и ограничены собственным опытом. Но если какие-то ограниченные позиции – например, белых европейцев или североамериканцев – обладают преимуществом перед другими, если они доминируют, другие позиции и опыт теряют значимость. Так, словно никогда и не существовали», – описывает широко распространенное у нас поведение активистка Кюбра Гюмющай.
Эйблизм, дискриминация людей с инвалидностью, и эйджизм[49], дискриминация пожилых, укоренены в нас так же прочно, как сексизм и прочие дискриминирующие типы мышления. Мы по капле впитывали их десятилетиями и так привыкли к ним, что отчасти не замечаем и потому, не отфильтровывая, передаем дальше. Дискриминирующие изображения встречаются в рекламе, журналах, детских книгах и даже в игрушках – в окружающей нас культуре и в наших семьях, куда они попали через средства массовой информации или другие поколения. Многие из поколения сегодняшних родителей в подростковом возрасте запросто говорили: «Нет, ну ты точно ведешь себя как псих из дурки», если им что-то не нравилось. Да они и вполне могут крикнуть из автомобиля на дороге: «Ты что, совсем даун, старик?» – или в присутствии какого-нибудь интроверта отпускают шуточки про то, что он, поди, «полный аутист». Даже если мы никогда не страдали от подобных высказываний, если нас они не касаются, все это прочно сидит в нас. Это влияние родителей, семьи и культуры. Словами мы передаем смыслы и информацию, порождая тем самым неприязнь и социальную изоляцию. Одними словами и образом мыслей, которые мы распространяем. Выше мы уже видели: наши действия, высказывания и образцовое поведение для детей важнее, чем путеводные звезды идей. Если мы хотим вести наших детей по жизни без предрассудков, вначале нам надо разобраться со своими предубеждениями.
В нашем мышлении мы не так свободны, как нам кажется. Недостаток свободы, безусловности и открытости по отношению к чему-то другому мешает нам быть непредвзятыми и давать безусловную любовь своим детям. Выход только один: как следует проработать наши стереотипы. Социальный психолог Джон Барг в своей книге Before You Know It («До того, как вы это узнали. Как бессознательное определяет наши поступки») объясняет, каким образом различные факторы влияют на наши мысли и поступки, не всегда нами осознаваемые. Барг утверждает, что дети еще до школы усваивают стереотипы, которые определяют их образ «я» и образ другого человека. Мы не действуем во благо, если в качестве жизненных ориентиров предлагаем детям предубеждения. В глобальном обществе во времена международных альянсов трансляция искаженных образов и представлений, доставшихся от прежних поколений, ничем не помогает. Джон Барг пишет, что наша свобода воли ограниченна и, только признав это, мы сможем изменить образ действий и мышление: «Если мы найдем время призадуматься – или если у нас дотошный спутник жизни, или мы пройдем курс психотерапии, – мы увидим, что прошлое налагает отпечаток на наши сегодняшние мысли и поступки»[50].
Некоторые важные современные ценности мы, возможно, не впитали. Причина в том, что прежде они не имели или даже не могли иметь большого значения – как, например, экологическое сознание, устойчивое развитие, права человека или права детей. Однако другие установки и ценности, актуальные в нашем детстве, теперь ушли – например, материализм. Некоторые семейные темы полностью скрыты в подсознании и никогда не обсуждались открыто: из-за войн, беженства, всевозможных злоупотреблений, но они все равно передавались из поколения в поколение и влияют на наши мысли и поведение. Поэтому очень непросто оценить, в чем нуждаются наши дети и как их воспитывать, ведь сами мы росли в совсем других, хотя бы отчасти, условиях.
И еще в одном собственное прекрасное детство не предохраняет нас от перегибов. Почти у всех родителей нашего поколения жизнь в социуме устроена так, что семейные заботы лежат только на их плечах. Это может приводить к чрезмерной нагрузке и переутомлению. Вот причина, по которой даже любящие родители из-за стресса реагируют не так, как хотели бы. И все мы выросли в структурах, где ошибки, скорее, не разрешались, а родителям полагалось быть идеальными. Дети перенимают всё: и намеренные, и неосознанные поступки. Так следы нашего детства отпечатываются и в их душах.
Самоанализ. Поиск дискриминационного мышления
Обнаружить привитые нам модели дискриминационного мышления – непростая задача. Не стоит думать, что упражнение поможет вскрыть их полностью. Но мы можем хотя бы начать поиски и постепенно докопаться до мыслей и переживаний, которые наложили на нас отпечаток в детстве. Где мы сталкивались с разного рода дискриминацией?
Далее мы можем обратиться к настоящему и проверить, насколько многообразие общества и уважение к нему включено в нашу с детьми повседневную жизнь. У нас есть детские книги, которые естественно отражают многообразие общества? Есть персонажи игр, которые различаются возрастом, цветом кожи и другими признаками? Называем ли мы «телесным» цвет только того карандаша, который соответствует цвету нашей кожи? Или для передачи цвета кожи у нас есть много разных цветных карандашей?
Итак, мы уже давно осознаем проблему воспитания и знаем: детям вредят попытки их переломить, давление, физическое и психологическое насилие. За это время – после долгой борьбы – мы даже добились для детей признания права на ненасильственное воспитание. И все же по-прежнему в существенных моментах опираемся на давление, приспособление и – будем честны – на насилие. Мы понимаем, что надо действовать иначе. Осознаем, хотя бы поверхностно, ущерб от таких действий. Но пока нам не всегда удается поступать с учетом значимости другого образа действий.
Мы пытаемся управлять поведением. Пробуем всякие методы, чтобы меньше кричать на детей. Стараемся совладать с гневом при помощи дыхательных техник. Мы используем пошаговые программы сна и прикорма. Однако многие проблемы, связанные с воспитанием, идут из нашего прошлого. Они укоренились в нас, встроились в мыслительные процессы. Когда мы действуем не так, как собирались, это означает, что наши мысли снова приняли прежнее, привычное направление. Это не извиняет нашего поведения, но объясняет, что путь к «иначе» труден и полон препятствий. Американский психолог Сьюзан Форвард в своем бестселлере «Токсичные родители»[51] высказывается очень точно: «Вы не в ответе за то, что с вами сотворили, когда вы были беззащитным ребенком! Вы в ответе за то, чтобы что-то с этим сделать!»[52]. Чтобы изменить поведение, нужно трансформировать и структуру мышления. К сожалению, этого не добьешься, несколько раз глубоко вдохнув или сосчитав до двадцати. Этого можно добиться самоанализом, осознанными мыслями и примерами, на которые мы можем ориентироваться. Выявить, в чем состоит препятствие лично для вас, – это первый трудный шаг.
А личное, собственное прошлое – это лишь верхушка айсберга. Гораздо большая часть проблемы, которую мы еще не рассматривали и на которую мы обращаем внимание реже, лежит очень глубоко. Это темное прошлое – события, происходившие еще до нашего рождения. Но они присутствуют в нашей психике как скрытая часть, так как мы выросли с ними, в них, из них. «Корни педагогических проблем современности зачастую даже уходят глубоко в историческую почву»[53], – объясняет профессор Альберт Ребле в своей работе Geschichte der Pädagogik («История педагогики»). К тому, как мы сегодня думаем и действуем, привели не только укоренившиеся в нас фразы и поступки наших родителей. Повлияла и вся культурная история воспитания и детства. По этой причине нам бывает так тяжело уважать своих детей, признавать их индивидуальность и опираться на привязанность и самоопределение ребенка.
Да, мы хотим всецело принимать детей с их потребностями и во всем их разнообразии. Дорожим ими и готовы дать им возможность вырасти свободными и несломленными. Но для этого нужно понять, почему не только мы мыслим и действуем так, но и все наше общество столь мало ориентировано на детей. Нам трудно освободиться от нашего образа мыслей и личного прошлого не только по собственной вине. Трудно это еще и потому, что эти мысли в нашем окружении распространяются, не подвергаясь никакому анализу. В обществе мы почти повсеместно сталкиваемся с тем, что у детей нет своих прав, что они должны приспосабливаться и подчиняться, при этом в первую очередь страдает их индивидуальность. Тех, кто начинает сомневаться в правильности такой установки и думать иначе, провозглашают аутсайдерами, фантазерами, родителями-потворщиками. Такая агрессия понятна: иначе придется всерьез задумываться о собственном прошлом, вскрыть раны, которые не хочется замечать и о наличии которых, вероятно, люди даже не подозревают. Отрицание – способ защиты от травм, но оно не дает обществу развиваться. Нам нужно больше критически мыслящих людей, чтобы всем вместе пойти другим путем.
Самоанализ. Генограмма
Наши воспитательные идеи не отражают нашего свободного выбора, как бы нам того ни хотелось. С одной стороны, мысль об этом угнетает, заставляя ощущать нашу слабость. С другой – это знание раскрепощает, снимая с наших плеч личную вину: мы тоже люди, которых сформировали таким образом. И мы в силах изменить ситуацию. А для этого нужна осведомленность.
Для большей наглядности нарисуйте свою генограмму[54]. Изобразите членов вашей семьи: родителей, дедушек и бабушек – в виде отдельных кружков. Каждый кружок – один человек из вашего окружения. Зелеными линиями обозначьте тех, с кем вы чувствуете положительную эмоциональную связь, а красными – тех, с кем такой связи нет. Красными ломаными линиями обозначьте множество конфликтов, пунктирными линиями с двойным штрихом – разрыв отношений. Пол и возраст значения не имеют, мы сосредоточиваемся на чувствах. Закрасьте кружки каждого человека: красным – кто в детстве испытал много насилия, зеленым – у кого это было не так. Можете добавить и других людей: учителей, воспитателей и т. д. Вглядитесь в личную генограмму, чтобы ощутить ее воздействие: что вы чувствуете? Каково вам видеть эти образы?