Глава 5

Утром в поместье стояла какая-то непривычная тишина. Близняшки спали без задних ног в Японской комнате, Кристи, нарыдавшись, тоже отсыпалась у себя, а Полли с Хэнком ещё затемно укатили на утренний рейс в Нью-Йорк — впереди у них была подготовка финальной схватки с Херстом.

Так что к завтраку в большую столовую спустились только мы трое: я, Рейчел и Камилла.

И тут я впервые в полной мере ощутил, во что вляпался, заведя себе настоящий особняк с профессиональным штатом. Длинный стол был накрыт так, что хоть английскую королеву сажай: накрахмаленные до хруста белоснежные салфетки, сложенные хитрыми веерами, серебряные приборы в три ряда по обе стороны от тарелок, тонкий фарфор с золотым ободком, хрустальные бокалы, ловящие утренний свет и рассыпающие его радугой по скатерти. Над всем этим великолепием бесшумно священнодействовал наш новый дворецкий — Джон Уоллес, высокий, осанистый, с прямой спиной, невозмутимым лицом и роскошными старомодными бакенбардами. Он двигался вокруг стола плавно и беззвучно, как тень: подливал кофе, не дожидаясь просьбы, менял тарелки в нужный момент, складывал салфетку отлучившемуся гостю.

Я, честно скажу, чувствовал себя не в своей тарелке. В прямом и переносном смысле. Вся эта церемония, этот частокол вилочек и ножичков…

Камилле, я видел, было тоже тяжело. Она сидела напряжённо, выпрямив спину, и осторожно, шёпотом, наклонилась ко мне:

— Кит… а этой маленькой вилкой что едят? И зачем три ножа? Я боюсь не тем взять, неудобно перед мистером Уоллесом…

— Принцип просто, двигаешься от дальнего конца к тарелке при каждой смене блюд

А вот Рейчел — Рейчел была в своей стихии. Я залюбовался, глядя на неё. Она управлялась со всем этим серебряным арсеналом легко и естественно, без единой запинки, будто всю жизнь только и делала, что завтракала в особняках. Спинка прямая, локти к телу, нож и вилка в руках порхают, кусочки она отрезала маленькие, изящные, подносила ко рту красиво — на неё было одно удовольствие смотреть. Явно сказывалось хорошее воспитание. Или начиталась? И вообще она этим утром вся будто светилась — посвежевшая, румяная, со спокойными ясными глазами. Видно, письмо родителям сняло с её души какой-то камень. Цвела девочка. И я, прихлёбывая кофе, тихо наслаждался её цветущим видом.

Уоллес меж тем приблизился ко мне с тонкой кожаной папкой.

— Прошу прощения, сэр. Меню на сегодня. — Он раскрыл передо мной лист, исписанный каллиграфическим почерком. — Извольте одобрить варианты обеда и ужина. И позвольте узнать: где сэр намерен сегодня обедать и ужинать — дома или в городе? Чтобы я мог соответственно распорядиться на кухне.

Я задумался, разглядывая меню. Хороший вопрос. Сегодня надо было ехать в офис — после моей отлучки там наверняка накопилось дел по горло. Февральский номер сдан, но всех надо проверить, раздать пинки, навести порядок. Издательство без хозяйского глаза — что корабль без капитана. А если на издательство еще навесили лейбл, продюсерскую компанию…

— Пока не знаю, Джон, — сказал я. — Мне надо в редакцию, а когда вернусь — бог весть.

— Осмелюсь заметить, сэр, — Уоллес чуть склонил голову, — мне известно, что мистер Хэнк отбыл по делам. Если вам угодно, я могу сесть за руль «Роллс-Ройса». У меня имеются водительские права, и я почту за честь доставить вас в редакцию, а затем забрать в назначенный час.

А ведь и правда удобно, на надо связываться с такси. Я кивнул.

— Так и поступим. Отвезёшь меня в офис, заберёшь вечером. Значит, дома я буду только ужинать. А обед — на девушек, можете не спрашивать их по меню, съедят, что приготовят. — Я отхлебнул кофе и добавил: — И вот ещё что, Джон. Пока Полли в отъезде — не стесняйся привлекать девушек к делам по дому, если понадобится подсобить. Все мы тут одна команда.

Уоллес посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил запрячь в плуг скаковых лошадей.

— Как можно, сэр! — он даже чуть отшатнулся, оскорблённый в лучших профессиональных чувствах. — Штат полностью укомплектован, средства на хозяйство выделены в полном объёме, у нас закрыты решительно все направления. Оплачена прачечная и глажка у китайцев, для генеральной уборки нанимаем приходящий клининг, госпожа Адлер распорядилась даже нанять мексиканцев в помощь садовнику. Мы со всем справимся сами, не извольте беспокоиться.

— Ну, как знаешь, — усмехнулся я его негодованию. — Тебе виднее.

Я повернулся к Рейчел и Камилле, которые внимательно прислушивались к нашему разговору:

— Чтобы не бездельничать, займитесь тогда организацией вечеринки. Мы будем отмечать новоселье. Продумайте формат, составьте список приглашенных — в издательстве есть все контакты. Нужно напечатать красивые приглашения, найти кейтеринг с выездным баром, плюс мне требуется сцена у бассейна. Выступит наш новый бэнд «Рок-н-ролл экспресс».

— О, мы будем танцевать! — обрадовалась Камилла

Я же внимательно смотрел на Рейчел:

— Назначаю тебе главной. Каждой девушке нарежешь ее поле деятельности, кто за что отвечает — пусть садятся за телефоны. Я скажу Китти оплачивать все счета по новоселью.

— Можно я буду отвечать за сцену и музыку? — взмолилась кубиночка

— Можно — Рейчел улыбнулась подруге — Хорошо, Кит, ты можешь на меня надеяться! Я не подведу

— Полли вернется, поможет тебе

Я доел свой завтрак — надо признать, восхитительный, что бы там ни говорила моя нелюбовь к церемониям, — промокнул губы накрахмаленной салфеткой и поднялся.

— Девочки, — кивнул я Рейчел и Камилле, которые уже тоже доели — пойдёмте-ка пройдёмся, посмотрим на наши владения. На сад, на газончики. Грех в такое утро сидеть взаперти.

Мы вышли в сад, и калифорнийское февральское утро встретило нас мягким, нежарким солнцем и удивительной для зимы свежей зеленью. После серого, промозглого Вашингтона это был просто рай. Изумрудные газоны спускались пологими террасами от дома вниз, к живой изгороди; вдоль подъездной аллеи выстроились молодые ели и стройные кипарисы, отбрасывая длинные утренние тени. Кое-где буйствовали клумбы — и, к моему удивлению, многое уже тоже цвело: пышные кусты алых и розовых камелий, рыжие и лиловые африканские маргаритки, раскрывшиеся навстречу солнцу, ранняя мимоза роняла жёлтую пыльцу, а по дальней стене карабкалась бугенвиллея, осыпанная пурпуром. Пахло влажной землёй, скошенной травой и цветами. За живой изгородью угадывались холмы Холмби-Хиллз, подёрнутые лёгкой утренней дымкой, а вдалеке, в просвете, синело и переливалось что-то — не то океан, не то небо.

Садовник, Роберт Фастен, уже копошился на одной из клумб — жилистый загорелый старик в неизменной рабочей куртке. Завидев нас, он распрямился, стянул кепку.

— Доброе утро, мистер Миллер. Мисс.

— Доброе, Роберт. Что нового на грядках?

— Да вот, сэр, весну встречаем, — он кивнул на свёртки и ящики с рассадой у ног. — Самое время. Розы подрезал, подкормил — к маю будут как на параде. Насчет лета опасаюсь, как бы не сгорели. Придется закрывать чем-то. Вот высаживаю рассаду — петунии, бархатцы пойдут попозже, а сейчас вот анютины глазки сажаю, львиный зев, душистый горошек у стены пущу виться. — Он любовно кивнул на цветущий куст. — А камелии-то, гляньте, как полыхают. Им наша зима в самый раз, они холодок любят. И мимоза вон распустилась. В Калифорнии, сэр, оно так — у нас и в феврале сад в цвету, не то что в иных краях.

— Хорошо у тебя выходит, Роберт, — искренне похвалил я. — Прямо глаз радуется.

Старик зарделся от похвалы и снова склонился к своей рассаде, а мы пошли дальше по дорожке. И тут взгляд мой упёрся в приземистое длинное здание у дальнего края участка — бывшую конюшню, пустую сейчас, доставшуюся в наследство от прежних хозяев.

И вспомнились мне вчерашние просьбы близняшек про лошадок.

Нет, подумал я. Никаких лошадей. Это только в мечтах романтично — кататься верхом по холмам. А на деле — вонь, навоз, овёс, конюхи, ветеринары, мухи тучами. Изгадят, истопчут весь мой райский сад, завалят навозом эти самые газончики, на которые девочки сейчас любуются. Ну уж нет.

А вот само здание — добротное, просторное — жалко оставлять пустым. Переделать бы его подо что-нибудь дельное. Я остановился, прикидывая. Картинг? Гонять на маленьких машинках — весело… да нет, места мало, не развернёшься, трасса будет смех один. А что, если…

И тут меня осенило.

Крытый бассейн. Вот что нужно. Сделать в конюшне крытый бассейн — плавать зимой. А если соединить с открытым — пустить между ними протоку, эдакую ленивую речку, по которой можно медленно дрейфовать на надувном круге с бокалом в руке… Уклон на участке вроде есть, как раз вниз к изгороди — вода сама пойдёт. Можно устроить пару искусственных водопадиков, перекаты. А кое-где, по берегам этой речки, — скрытые гроты. Уютные, тенистые, заросшие зеленью укромные уголки, где парочкам так удобно будет уединиться во время больших вечеринок, подальше от чужих глаз…

А еще нормальные водные горки! Сделать их тьфу, полная ерунда. Главное подвести вверх воду и все правильно спланировать, чтобы гостей не выкинуло на поворотах. Да тут весь Голливуд будет тусоваться все лето нон-стоп. А я буду выбирать — кого пускать, а кого нет.

Чёрт возьми, это стоящая идея!

* * *

К редакции мы подъехали, и я сразу понял: денёк будет горячий.

Перед входом снова бурлила толпа. С полсотни человек, не меньше, — с плакатами, что-то выкрикивающие, потрясающие кулаками. А прямо у обочины, чуть ли не перед капотом нашего «Роллс-Ройса», стоял тип в белом балахоне и колпаке с прорезями для глаз — ку-клус-клановец, чёрт бы его побрал, — и, картинно вскинув руку, жёг над головой свежий номер «Ловеласа». Тот самый, с Камиллой на обложке и на развороте. Глянцевые страницы корчились в огне, чернели, осыпались пеплом ему под ноги, а он что-то вопил сквозь свою балахонную прорезь.

Джон Уоллес за рулём аж побагровел.

— Какая мерзость, — процедил он сквозь зубы, и бакенбарды его задрожали от негодования. — Рядиться в простыни и жечь журнал средь бела дня. Прямо нацисты! Куда смотрит полиция, сэр? Это же дикость!

Полиция, надо отдать ей должное, смотрела куда надо — наряд оттеснял толпу от дверей, не давая ей хлынуть внутрь. Я мельком увидел в окне первого этажа звезду трещины — кто-то уже успел запустить камнем.

Уоллес подкатил вплотную к воротам, и тут навстречу шагнул Гвидо, а в руках у него было помповое ружьё. По бокам маячили двое крепких ребят из охраны. Створки распахнулись, мы въехали во внутренний двор.

— Доброе утро, босс, — мрачно мне кивнул Гвидо. — Сегодня жарко.

— Вижу, что жарко, — отозвался я. — Что стряслось-то?

— Окно вон высадили с утра. А заварилось всё после того, как какой-то ихний известный пастор на Юге проклял нас с амвона. И это передали по радио. Назвал «Ловелас» сатанинским листком, развратом и поруганием, призвал всех богобоязненных христиан подняться и потребовать у властей запретить журнал. А если не запретят, то самим… Ну, эти и поднялись. Понаехали.

— Проклял, значит, — хмыкнул я. — С амвона. Ну-ну.

Внутри, в редакции, царила нервозность. Сотрудники жались к окнам, перешёптывались, кто-то был явно напуган — ещё бы, не каждый день под твоими окнами жгут плакаты люди в колпаках. Надо было снова, как в декабре, гасить панику, и гасить немедленно, пока она не расползлась.

Я велел собрать всех в общем зале. Поднялся на пару ступенек лестницы, чтоб видели, и обвёл взглядом притихший коллектив — наборщиков, машинисток, журналистов, художников, девочек из отдела писем.

— Коллеги, — начал я. — Внимательно выслушайте меня. Вы все сейчас в окно поглядываете, и я вижу — кое-кому не по себе. Не стану врать и делать вид, будто ничего не происходит. Происходит. Под нашими дверями стоит толпа и сжигает нашу с вами работу. Какой-то проповедник за тысячу миль отсюда объявил нас исчадием ада.

Я выдержал паузу.

— Но давайте честно. Разве мы не знали, на что идём? Знали. С самого первого номера знали. Когда мы поставили Камиллу на обложку — эту прекрасную девушку, — мы понимали, что кому-то это встанет поперёк горла. Что найдутся люди в дурацких простынях, которые считают, будто цвет кожи определяет, достоин человек быть красивым или нет. Так вот, эти люди сегодня пришли к нам под окна. И знаете, что это значит? Это значит, что мы попали в цель. Что мы задели тот самый гнойник, который давно пора было вскрыть.

По залу прошёл гул — уже не испуганный, а другой, согласный.

— Тот, кто прячет лицо под колпаком, — он боится. Боится нас, боится перемен, боится завтрашнего дня. А мы с вами лица не прячем. Мы делаем красивый, честный, смелый журнал, и мы будем его делать дальше — что бы там ни жгли у нас на пороге. Потому что за нами — будущее, а за ними — только пепел и страх. Они жгут бумагу. А идею не сожжёшь.

Кто-то захлопал, потом ещё, и вот уже хлопал весь зал.

— Сплотимся, — сказал я, перекрывая аплодисменты. — Мы команда. Мы вместе. И мы не отступим ни на шаг. А в следующий, мартовский номер — я дам колонку и будет она называться… — я на секунду задумался, — «Скажи свободе „да!“». Вот её суть, слушайте.

Мы живём в стране, которая на каждом долларе пишет гордые слова о свободе. Но что это такое? Свобода — это не только право голосовать и молиться, как тебе вздумается. Это право быть собой. Право любить, кого любишь. Право видеть прекрасное там, где оно есть, — и не спрашивать дозволения у людей в балахонах. Когда кто-то жжёт журнал за то, что на обложке женщина не того цвета, который ему по нраву, — он жжёт не глянцевую бумагу. Он жжёт ту самую свободу, что записана в нашей Конституции. И каждый раз, когда мы молчим и отводим глаза, — мы позволяем ей гореть. Так вот, «Ловелас» молчать не будет. Мы говорим свободе «да». Да — красоте без границ. Да — смелости. Да — человеку, любому человеку, каким бы его ни создала природа. А страху, ханжеству и колпакам — твёрдое, окончательное «нет».

Зал загудел уже в полную силу, кто-то выкрикнул «верно!», девочки из отдела писем захлопали в ладоши. Я видел — лица посветлели, спины распрямились. Страх ушёл, на его место пришёл тот самый кураж, без которого хорошего журнала не сделаешь. Накачал. Теперь будут работать злее и веселее.

Спустившись, я поманил за собой Хью и Аарона, и мы прошли ко мне в кабинет, плотно прикрыв дверь.

— Ну, выкладывайте, — сказал я, садясь. — По лицам вижу, есть и плохое, и хорошее. Давайте с плохого. Раз уж день с него начался…

— С плохого так с плохого, — Аарон опустился в кресло и потёр переносицу. — Почтовый процесс. Присяжные отклонили наш иск. Семь против пяти.

Хреново…

— Семь против пяти, — повторил я. — То есть почти раскололись.

— Почти. Но «почти» в суде не считается. Формально мы проиграли первый раунд — почта пока вправе чинить нам препятствия с рассылкой.

Я кивнул. Сильно я и не расстроился — мы этого, в общем-то, ждали.

— Ну что ж. Раунд первый, не последний. Подаём апелляцию. Дальше — кассация. И дальше Верховный суд, до упора. Семь против пяти — это значит, пятеро здравомыслящих нашлись даже в этом составе. Чем выше инстанция, тем больше шансов, что здравый смысл победит. Готовь апелляцию, Аарон. Мы это так не оставим.

— Уже готовлю, — кивнул он.

— Хорошо. — Я повернулся к Хефнеру. — Хью, а теперь порадуй меня. Как с продажами?

И вот тут Хью наконец расплылся в улыбке и развёл руками с видом человека, которому досталась козырная карта.

— А вот с продажами у нас праздник. Очередной рекорд. Снова. — Он сверился со своими бумагами. — Мартовский номер придётся печатать полтора миллиона. И это не считая допечаток всех прежних номеров — их продолжают сметать подчистую. Европа берёт, Канада берёт. Я сегодня и завтра веду переговоры сразу с двумя крупными дистрибьюторами, а послезавтра прилетает ещё один, из-за океана. Англичанин. Хочет «Ловелас» на весь британский рынок.

— Полтора миллиона, — медленно произнёс я, смакуя цифру.

— И это ещё не всё, — Хью уже не мог остановиться. — Даже из Австралии телеграмму прислали — тамошний дистрибьютор готов брать по сто тысяч каждого номера! С другого конца света, Кит!

— Ну Хью, ну молодчина, — я хлопнул ладонью по столу, довольный. Парень своё дело знал — недаром я перетащил его к себе и вожусь с его адаптацией. Хваткий, голодный, с чутьём на деньги.

Я встал, прошёлся по кабинету, прикидывая. Полтора миллиона тиража — это не шутка. Это уже другая логистика, другие масштабы.

— Слушайте сюда. С таким тиражом возить пачки самолётами по всем Штатам становится накладно — разоримся на одной авиадоставке. Надо договариваться с железнодорожниками. Но это полумера. — Я остановился. — А по-настоящему нам нужна своя собственная сеть распространения. Своя. Чтобы ни от кого не зависеть, чтобы никакой пастор с амвона и никакая почта не могли нас придушить, перекрыв кислород. И вот тут, — я многозначительно посмотрел на них, — нам очень кстати клубы Мики. Будем активнее задействовать их под распространение — это готовые точки по всей стране, своя инфраструктура. А мы как раз планируем открыть клубы ещё в пяти штатах. Вот через них и пойдём.

Аарон с Хью переглянулись, и я увидел в их глазах то же, что чувствовал сам, — азарт большой, набирающей ход игры.