Глава 26

Девятнадцатого марта Голливуд короновал сам себя.

Двадцать пятая церемония вручения премии «Оскар» проходила в театре «Пантаджес» на Голливудском бульваре — роскошном дворце в стиле ар-деко, с золочёными потолками, багровым бархатом и той пышной, чуть вульгарной помпезностью, которую этот город так любит. А главное — впервые в истории всё это показывали в прямом эфире, по телевидению, на всю страну. Миллионы американцев прилипли в этот вечер к своим мерцающим экранам, чтобы затаив дыхание следить, кто же победит, кому достанется золотой болванчик, — и не знали, бедные, что победители давно уже назначены. Что справедливость, за которую они будут болеть, разложена по карманам ещё месяц назад, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина.

А я знал. Я там был, мед пиво пил и по попкам шлепал..

Мы с Мэрилин приехали на «Роллс-Ройсе» — и, скажу без ложной скромности, произвели фурор. Впрочем тщательно подготовленный.

Одеты мы были вызывающе. На Мэрилин было алое платье в пол, обливающее её фигуру, как вторая кожа, с открытой до самого поясничного изгиба спиной, — идти за ней означало любоваться этой безупречной обнажённой кожей, и весь зал потом только этим и занимался. А я — я явился в своём коронном «дьявольском» облачении, в котором когда-то ошеломил все общественность еще в декабре: смокинг из красного бархата, надетый на голое тело, лацканы отливают темным атласом, а в глубоком вырезе на груди поблёскивает массивный золотой медальон. И трость — с крупным красным агатом на набалдашнике, горящим под вспышками, как сгусток застывшей крови. Мы были как два языка пламени в толпе чёрно-белых смокингов и пастельных платьев. Скандально. Вызывающе. Незабываемо. А главное в первом ряду зала.

Места там я вытребовал у президента киноакадемии Чарльза Брэкетта лично, еще во время новоселья — и, что показательно, он прогнулся. Ещё полгода назад «порнографа, печатающего голых девушек», не пустили бы дальше галёрки, а теперь новый хозяин Херста, гроза Маккарти, владелец растущей телесети — извольте, первый ряд, мистер Миллер, конечно, мистер Миллер. А когда он прогнулся раз, я, по своей привычке дожимать, потребовал места ещё и для Полли, Китти и Ларри. И они снова дали! Только вот на заек мест уже не хватило — тут академия, покраснев, встала намертво: полуголые кролики на «Оскаре» в прямом эфире — это, пожалуй, было бы слишком даже для Голливуда. Ну да ладно. Зайки посмотрят церемонию по телевизору.

Красная дорожка бурлила.

Мы вышли из «Роллса» — и на нас обрушился шквал. Фотографы стояли стеной, вспышки били очередями, ослеслепяя, репортёры орали наши имена, тянули микрофоны, толпа за ограждением визжала. «Мэрилин! Мэрилин, сюда! Улыбочку!» «Мистер Миллер! Правда, что вы теперь главнее самого Занука?» «Кристофер! А где ваши кролики⁈». Мэрилин купалась во всем в этом, посылала воздушные поцелуи, поводила плечами, замирала в позах, зная каждый выгодный ракурс своего тела наизусть. Я шёл рядом, опираясь на трость, спокойный, насмешливый, и красный агат под вспышками полыхал на всю дорожку. Мы медленно плыли к дверям сквозь эту бурю света и крика, как королевская чета сквозь ликующую толпу.

Остановились только один раз — дать небольшое интервью HTV. Я просто не мог не помочь собственному телевидению. Пара быстрых вопросов, таких же скоростных, веселых ответов и мы следуем дальше.

Внутри, под золочёными сводами, гудел весь Голливуд. Мы прошли к нашим местам в первом ряду — Полли, царственная, в тёмном; притихший, но приободрившийся Ларри; сияющая, округлившаяся Китти. Расселись. Оркестр играл, свет мерк, камеры — те самые, живые, транслирующие на всю Америку, — разъезжались по своим позициям.

А я наклонился к Мэрилин и вполголоса начал её дразнить.

— Хочешь, скажу, кто победит? — шепнул я.

— Ты опять за своё, — она игриво толкнула меня локтем. — Никто не знает, это же тайна. Конверты запечатаны.

— Лучший фильм, — сказал я, глядя на сцену. — «Величайшее шоу мира». Де Милль. Цирк со слонами. Запомни.

— Ну, это может любой угадать, — фыркнула она. — Фаворит же.

— Хорошо. Режиссёр — Джон Форд. За «Тихого человека».

Она пожала плечами — тоже, мол, вероятно.

— Лучший актёр, — продолжал я, и вот тут понизил голос. — Гэри Купер. «Ровно в полдень».

Мэрилин посмотрела на меня уже внимательнее.

— А актриса?

— Ширли Бут. «Вернись, малышка Шеба». Дебютантка в кино, из театра. Никто не ждёт, а она возьмёт.

Мэрилин нахмурилась — эта категория была тёмной лошадкой, тут фаворита не было, тут угадать было нельзя. Ее саму, кстати, даже не выдвинули ни за один фильм — Занук был против. Зазнается, еще больше денег запросит…

А я между делом подсчитывал в уме барыши. Потому что на каждого из этих названных мною имён я, вернувшись тогда из терм, тихо и щедро поставил у букмекеров. Через Гвидо, чтоб не светиться, в нескольких конторах, крупными суммами. Ставки на «Оскар» — дело азартное, коэффициенты по тёмным категориям вроде лучшей актрисы были сладкие. Ширли Бут против фавориток шла с хорошим таким коэффициентом, и на неё я зарядил особенно плотно. Прикидывал я так: если всё пойдёт, как назначили боссы в эвкалиптовом пару, — а с чего бы не пойти? — то к концу вечера я стану богаче тысяч на триста с лишним. Приятно, чёрт возьми, смотреть церемонию, зная финал.

И вечер покатился по написанному сценарию.

Объявили режиссёра — Джон Форд, «Тихий человек». Мэрилин ахнула и вцепилась мне в руку. Объявили лучшего актёра — Гэри Купер, «Ровно в полдень», кстати, приз вышел получать не он, а его приятель, сославшись на съёмки звезды. Мэрилин уже смотрела на меня во все глаза, приоткрыв рот. А когда прозвучало имя лучшей актрисы — Ширли Бут, «Вернись, малышка Шеба», тёмная лошадка, которую никто не ждал, — Мэрилин тихо, потрясённо выдохнула.

— Кит, — прошептала она, схватив меня за руку под подлокотником. — Но как? Как ты можешь это знать? Все четыре! Точно! Это же невозможно, конверты запечатаны, аудиторы, тайна… Ты что, колдун?

Я наклонился к её уху, под гром аплодисментов, которыми зал встречал очередного лауреата.

— Никакой тайны, милая, — сказал я тихо. — Я был на утверждении.

— На каком утверждении?

— Всё это, — я обвёл глазами сцену, конверты, драматические паузы, слёзы благодарности, — всё это фикция. Спектакль для публики и для камер. Голосование, конверты, аудиторы — декорация. А по-настоящему победителей выбирают загодя, в узком кругу. Большая пятёрка, боссы студий, собираются на своём междусобойчике и делят «Оскары», как делят пирог. Кому дать — решают не по таланту, а по политике, по заслугам, по нужным сигналам сообществу. А потом уже под готовое решение подгоняют весь этот театр с конвертами. Я на одном таком дележе присутствовал. Случайно. И всё запомнил.

Мэрилин смотрела на меня — и в её больших голубых глазах медленно проступало что-то новое. Не восхищение фокусом. А расчёт. Тревожный, жадный, женский расчёт.

— Кит, — сказала она напряжённо, стиснув мою руку сильнее. — А ты… ты можешь на них повлиять? Ты можешь сделать так, чтобы дали кому нужно?

Вот оно. Я знал, о чём она. О себе. О своей мечте сорвать наконец с себя ярлык глупой блондинки, получить серьёзную драматическую роль — и золотого болванчика за неё. Она уже видела себя на этой сцене, в слезах, с «Оскаром» в руках.

— Скажу так, — я улыбнулся ей мягко, но серьёзно. — Кое-что могу. И, если повезёт, смогу гораздо больше. А от тебя, милая, будет зависеть, захочу ли я это делать.

— От меня? — она распахнула глаза.

— От тебя. Мне нужен успех. Касса. Мне нужно, чтобы фильмы, которые мы снимаем с тобой, — «Привидение», «Крепкий орешек» и так далее — выстрелили. То есть собирали залы, приносили деньги. Много денег. Потому что деньги, Мэрилин, — единственная надёжная привязь.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. — Я кивнул на сцену, потом на зал, на всех этих Зануков, Уорнеров, Голдвинов, что сидели в зале с приклеенными улыбками. — Видишь их? Они сейчас у меня ручные. Шёлковые. После того как я проглотил Херста и высек Маккарти, они меня боятся — у меня газеты, у меня телевидение, у меня власть над тем, что о них напишут и покажут. Они боятся моей новой силы. Но страх, милая моя, — узда ненадёжная. Страх проходит, к страху привыкают, страх однажды сменяется злобой. А вот что привязывает намертво, так это жадность.

Мэрилин слушала, приоткрыв губки.

— Если эти господа, — продолжал я, помахав Зануку и поулыбавшись Голдвину — заработают на моих фильмах с тобой большие деньги, если «Привидение» соберёт кассу, а «Крепкий орешек» прогремит на всю страну, — вот тогда они будут мои навсегда. Не из страха — из корысти. Будут в очередь стоять, чтобы делать со мной дело. Будут есть у меня с рук и вилять хвостом, потому что я — тот, кто приносит им золото. А человека, который приносит золото, не предают. Его берегут. И тогда, Мэрилин, — я посмотрел ей в глаза, — тогда я смогу назначить тебе любой «Оскар». Потому что эти люди будут делать всё, что я скажу. Понимаешь теперь, почему мне так нужен твой успех? Твой успех — это мой рычаг. А мой рычаг — это твой «Оскар». Мы с тобой, милая, в одной лодке. Гребём в одну сторону и тебе надо поднажать на весла, выложиться на съемках на все сто.

Мэрилин молчала. А потом медленно, глубоко вздохнула, и в глазах её загорелся тот самый огонь — смесь надежды, честолюбия и готовности на всё.

— Тогда я сделаю так, — сказала она тихо, но твёрдо, — что твоё «Привидение» станет самым кассовым фильмом года. Клянусь. Я так сыграю, что вся Америка будет рыдать в креслах.

— Вот это, — я поднял её руку и легко коснулся губами, — я и хотел услышать. А я обещаю выдвинуть его на Оскара. А тебя на лучшую женскую роль!

Мэрилин счастливо заулыбалась и почти сразу ее вызвали на сцену — актрисе выпала честь объявлять главную награду вечера, лучший фильм года. И вышла она на сцену не одна, а в паре с другой платиновой блондинкой — Джейн Мэнсфилд, восходящей звёздочкой, которую пресса уже вовсю прочила Мэрилин в соперницы.

Я смотрел на них двоих под софитами и невольно сравнивал.

До чего же похожи! Обе платиновые, обе пышные, обе в облегающих платьях с щедрым декольте. И повадки одинаковые, будто по одному лекалу: обе кокетливо поправляли локоны, обе, склоняясь над конвертом с результатом, наклонялись так, чтобы камера и первые ряды могли в полной мере оценить их щедрые прелести, обе стреляли глазами в зал, обе играли в наивную соблазнительность. Близнецы, отлитые из одного голливудского теста.

И всё же разница была. И она была огромная.

Джейн старалась. Было видно, как она старается — как выжимает из себя обольстительность, как чуть пережимает с наклоном, чуть перебарщивает с хлопаньем ресниц, чуть слишком откровенно предлагает себя объективам. Это была имитация. Хорошая, старательная, но имитация.

А в Мэрилин была порода. Стиль. Та неуловимая, врождённая грация, которую нельзя выучить и подделать. Она делала ровно то же самое — поправляла волосы, наклонялась над конвертом, — но у неё это выходило естественно, легко, как дыхание, с той искоркой лукавого ума в глазах, которая превращала пошлость в искусство. Рядом с ней старательная Джейн выглядела копией, приложенной к оригиналу. Подделкой рядом с подлинником. И весь зал это чувствовал — смотрели-то все на Мэрилин.

Моя школа, с гордостью подумал я. Мой бренд.

Девушки вскрыли конверт, объявили — «Величайшее шоу мира», всё точно, всё по написанному, — Де Милль поднялся получать статуэтку под гром оваций, расцеловался с актрисами и на этом церемония покатилась к финалу.

А потом был фуршет.

В фойе, под хрустальными люстрами, гудела вся элита Голливуда — с бокалами шампанского, со статуэтками в руках у счастливчиков, с завистью в глазах у проигравших. Я курсировал в этой толпе, как акула в тёплом море, ловя поклоны и рукопожатия, когда ко мне сквозь толчею протолкался Сэм Кацман, глава моей продюсерской компании, — а рядом с ним шёл сухощавый, элегантный англичанин лет сорока с небольшим, с умным насмешливым лицом и сигаретой в длинных пальцах.

— Кристофер, — сказал Кацман, — вот, знакомьтесь. Мистер Ян Флеминг. Тот самый, из Англии. Вы же хотели обсудить покупку прав на Бонда?

Флеминг. Собственной персоной. Автор, чей первый роман про агента 007 только-только вышел, о котором ещё никто в этом зале слыхом не слыхивал, — а я-то знал, во что это вырастет.

— Мистер Флеминг, — я с чувством пожал ему руку. — С большим удовольствием прочитал ваш дебютный роман. Очень талантливо!

— Взаимно, мистер Миллер, — он улыбнулся, и в глазах его блеснул живой интерес. — Хотя, признаться, о вас наслышан куда больше. Вся Америка о вас гудит. Говорят, вы запустили сразу четыре картины с большой пятёркой! Для новичка в этом городе это, простите, неслыханно. Огромное достижение.

— Слухи не преувеличивают, — скромно согласился я. — Но давайте о деле. Ваш роман, «Казино „Рояль“».

— Вам правда понравилось? — оживился он.

— Очень, — почти не соврал я. — И знаете, что я вам скажу? Ваш агент, этот ваш Джеймс Бонд, — мне интересен. Очень интересен. Но. — Я поднял палец. — Один роман, одна картина — мне неинтересно, овчинка выделки не стоит. Мне интересен Бонд как франшиза, как серия. Понимаете? Я хочу права не на «Казино „Рояль“», а на всё. На этот роман, на следующие, на всех будущих Бондов, которых вы ещё только напишете. На весь цикл.

Флеминг слегка опешил — он-то, я думаю, и мечтать не смел, что за его первую книжку кто-то ухватится так жадно и с таким размахом.

— На… все? — переспросил он. — Но я написал пока только один. И, честно говоря, не уверен, что…

— Напишете, — уверенно перебил я. — Поверьте мне, мистер Флеминг, вы открыли настоящую золотую жилу и грех будет ее бросить. Так что предлагаю так: если вы готовы, мы прямо сейчас ударяем по рукам и подписываем опцион. На весь цикл о Бонде, на двадцать лет с правом продления.

Флеминг смотрел на меня — недоверчиво, изумлённо, а потом лицо его расплылось в счастливой, почти мальчишеской улыбке. Человек, у которого только что вышла первая книга, и вдруг — американский магнат хочет купить у него всё оптом, на годы вперёд.

— Готов! — выпалил он, стискивая мою руку обеими своими. — Разумеется, готов, мистер Миллер! С превеликим удовольствием!

— Вот и славно.

А про себя я уже прикидывал цифры. Выигрыш у букмекеров с сегодняшних «Оскаров» набегал изрядный — вот его-то, эти лёгкие, из воздуха взявшиеся деньги, я и вложу в Бонда. В покупку прав, в первый фильм. Красиво выходит: деньги, добытые благодаря знанию будущего, — на проект, о золотом будущем которого знаю тоже только я. Из будущего в будущее. Идеально.

— Тогда договорились, мистер Флеминг, — я ещё раз крепко пожал ему руку. — Опцион на весь цикл, двадцать лет. Мой директор, мистер Кацман, всё оформит — бумаги, суммы, условия. Поверьте, по деньгам мы вас не обидим. Обращайтесь к нему по любым вопросам.

— Благодарю вас! — Флеминг сиял. — Не пожалеете, мистер Миллер, ей-богу, не пожалеете!

Знаю, дружище, подумал я, отсалютовав ему бокалом. Уж я-то знаю, что не пожалею. Из этого твоего Бонда я выжму столько, что тебе и не снилось.