Глава 18

В тот день, я долго сидел, глядя, как за окном сереет, наливается сумерками Манхэттен. Смятая газета лежала на столе.

Я думал.

Не про Маккарти — с сенатором я как-нибудь управлюсь, у меня Смут и его адвокаты, у меня язык подвешен, а завтрашняя комиссия — просто ещё одна пьеска, в которой надо хорошо сыграть.

Я думал про Говарда.

Он менялся на глазах. Ещё осенью это был эксцентричный, азартный, блестящий человек, с которым было интересно играть в большие игры. Сегодня передо мной был больной, дёрганый, накачанный обезболивающим тип, который в собственном кабинете угрожает партнёру отправить его на фронт. Кодеин, бессонница, паранойя. Я-то знал, куда эта дорога ведёт.

Только вот у него в руках сейчас треть моей корпорации. И кредитная линия от друзей-банкиров. И связи в Пентагоне!

Он становится неуправляемым. С каждой неделей всё сильнее.

И что мне с ним теперь делать?

Я налил себе виски и стал раскладывать варианты. Последовательно, записывая на бумаге.

Вариант первый, мирный: выкупить его долю. Дождаться, когда телевидение попрёт, собрать денег — и предложить Говарду выйти из дела с хорошей прибылью. Красиво, чисто, законно. И совершенно нереально: Хьюз не продаёт. Никогда и ничего. Он собиратель, а не продавец — он до сих пор держит каждую свою авантюру, от буровых платформ до летающих лодок. Предложить ему продать долю — значит только раззадорить его паранойю: ага, мальчишка хочет меня выдавить.

Вариант второй: перекупить банкиров. Вайнберг и Морган — люди без сантиментов, им всё равно, кто прав, им важно, кто платит. Если их три голоса в совете будут моими, Хьюз превращается из угрозы в декорацию. Цена вопроса — показать им иксы на телевидении раньше, чем Говард окончательно слетит с катушек. Это реально.

Вариант третий: его же оружием. Дитрих. Старый цербер ненавидит меня, но Говарда, съезжающего в кодеиновую пропасть, он ненавидит еще больше — потому что тот топит империю, которую Дитрих строил тридцать лет. Паранойя Хьюза, его пилюли, его срывы — всё это можно аккуратно подсветить нужным людям. Совет директоров «Хьюз Тул», Пентагон, врачи. Есть ведь и такая штука, как опека, как признание недееспособным. Некрасиво? Некрасиво. Зато во благо: Говард пролечится, глядишь и выплывет еще.

Вариант четвёртый: компромат. Полли с её глазками в стенах, Кристи с её животом, вечеринки, девочки, пилюли. Собрать досье и держать на предохранителе — не для шантажа даже, а как страховой полис на случай, если он снова заговорит про Корею. Пусть знает, что у меня тоже есть чем хлопнуть дверью. Да, это самый реальный сценарий.

И был ещё вариант пятый.

Тот, который я не стал додумывать до конца. Он всплыл сам, холодной рыбьей мордой из тёмной воды: а ведь у нас перекрёстные завещания. Случись с Говардом что — его треть отходит мне. Вся. Автоматически, нотариально, законно. Мысль повисела секунду — и я её отогнал, с усилием, как отгоняют осу. Нет, это опасно. Не потому даже, что я чистоплюй, — а потому что первый, на кого посмотрят все, от Дитриха до ФБР, буду я. С этим завещанием я — подозреваемый номер один по определению.

Разве что все оформят какие-то очень большие специалисты. И все будет выглядеть, как случайная смерть.

Да… Тут тоже явно есть над чем подумать.

* * *

Эстер поймала меня в коридоре, у самого лифта.

— Кит, я еду с тобой, — заявила она, уже в пальто, с сумочкой под мышкой. — В Вашингтон. Я нужна тебе там! Я знаю многих на Холме, я знаю прессу, я могу…

— Нет, — отрезал я.

Она осеклась.

— Что — нет?

— Ты уже сделала всё, что могла. — Я говорил ровно, может, слишком ровно.

— Ты про что⁇

— Про ту твою статью. В «Нейшн». Именно из-за неё, помимо прочего, меня завтра и потащат под софиты — коммунистический журнал, левый автор, «молодые гедонисты», сочувствие цветным, вот это всё. Так что ты своё дело сделала, Эстер. Больше пока ничего не надо. Сиди в Нью-Йорке, занимайся делами корпорации.

Это было жестоко, и я это знал. По её лицу пробежала тень — она вспыхнула, губы дрогнули. Статью она писала, когда влюблялась в меня, вкладывала туда сердце, а я сейчас ткнул её этой статьёй, как уликой.

— Понятно, — сказала она тихо, отступая на шаг. — Значит, я тебе только навредила.

— Я этого не говорил.

— Нет, ты это сказал. — Она развернулась и пошла прочь по коридору, прямая, напряжённая, и каблуки её стучали злее обычного. Ну ничего. Это полезная злость, нам сейчас придется резать штаты, закрывать убыточные газеты и радиостанции.

Ладно. Потом помирюсь. Сейчас мне нужна была холодная голова и тоже порция мотивирующей злости.

* * *

В Вашингтон мы выехали на «Адлере» — золотого зверя я велел подать, несмотря на всё. Пусть репортёры у Сената удивятся: человек, которого тащат на заклание, приезжает на восьмиколёсном золотом лимузине с зайцами по бортам. Это уже само по себе заявление.

Уильям Смут прилетел в Нью-Йорк накануне и теперь сидел рядом со мной на кожаном диване салона — dсю дорогу он меня инструктировал.

— Запомните главное, Кристофер, — говорил он, глядя на проплывающие за окном мокрые мартовские поля Мэриленда. — Это не суд. Здесь нет присяжных, нет права, нет правил доказывания. Здесь есть только спектакль, и режиссер в нём — Маккарти. А точнее, его юрисконсульт, молодой Рой Кон, — вот кто по-настоящему опасен. Маккарти — таран, Кон — стилет. Смотрите за Коном.

— И как этот спектакль устроен?

Смут вздохнул, как человек, повидавший всё.

— Он устроен так, чтобы вы проиграли, что бы вы ни делали. Слушайте внимательно, я объясню механику. Первое. Вам будут задавать вопросы, в которые заранее вшито обвинение. Классика: «Когда вы прекратили встречаться с коммунистами?» Скажете «никогда не встречался» — вас обвинят во лжи под присягой и достанут какие-нибудь фотографии, где вы запечатлены с левыми журналистами. С той же Эстер. Скажете «прекратил тогда-то» — вы признались, что встречались. Ответа, который вас спасёт, в такой конструкции нет.

— Красиво, — хмыкнул я.

— Второе. В какой-то момент вам, скорее всего, посоветуют — иногда даже я, как адвокат, обязан посоветовать — сослаться на Пятую поправку. Право не свидетельствовать против себя. Юридически это ваша броня. Но в этом зале, при этих камерах, публика воспринимает Пятую поправку однозначно: сослался — значит, виновен, значит, есть что скрывать. Газеты назовут вас «коммунистом, спрятавшимся за Пятой поправкой». Ваша конституционная защита превращается в публичное клеймо.

— То есть Конституцией пользоваться нельзя.

— В этом зале — нельзя, — кивнул Смут. — И третье, самое грязное. Рано или поздно от вас потребуют назвать имена. Других людей. Тех, кто, по их мнению, тоже неблагонадёжен. Назовёте — вы спасли себя ценой чужих жизней, и вся страна будет знать вас как доносчика. Откажетесь назвать — пойдёте под статью за неуважение к Конгрессу, это реальный тюремный срок. Про «голливудскую десятку» слышали?

Про нее я знал. «Голливудская десятка» — это была группа из десяти американских сценаристов и режиссеров, которые отказались отвечать Конгрессу на вопросы о своих политических взглядах и предполагаемых связях с коммунистической партией. За это они были приговорены к тюремному заключению за неуважение к суду и попали в официальный «чёрный список», потеряв навсегда работу в киноиндустрии.

Предай или сядь. Вот и весь выбор.

Я слушал и мотал на ус.

— Скажите, Уильям, — спросил я. — А эти слушания — их будут транслировать?

— Будут, — кивнул он. — Ваша же сеть HTV в том числе. Маккарти обожает камеры, он без них жить не может, они его и вознесли. Он никогда не откажется от эфира.

Я улыбнулся про себя. Вот и славно. Он думает, что камеры — его оружие. А я знаю, что камеры — это то, что его и убьёт. Только он об этом ещё не догадывается.

— Что вы задумали? — Смут посмотрел на меня искоса, уловив что-то в моём лице. — Кристофер! Я вас очень прошу. Не импровизируйте. Отвечайте коротко, по моему знаку ссылайтесь на поправку. Наша задача — пережить этот день, а не победить. С Маккарти не побеждают. Он стольким уже сломал судьбы…

— Угу, — сказал я неопределённо.

Смут посмотрел на меня ещё пристальнее, но промолчал. Опытный человек, он, кажется, понял, что удерживать меня бесполезно.

К Вашингтону подъехали к полудню. У здания Сената, на широких ступенях под колоннами, уже клубилась толпа репортёров — почуяли зрелище. И кровь! Едва «Адлер» подкатил и Хэнк распахнул дверь, они кинулись, как чайки на рыбу, замигали вспышки, полезли микрофоны.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер, сюда!

— Что, сегодня-то вас наконец посадят? Или опять выкрутитесь?

— Правда, что за вами стоят красные деньги?

— Улыбочку для «Дейли Ньюс»! Может, последняя на свободе!

Я шёл сквозь них не спеша, опираясь на трость с агатом, спокойный, даже насмешливый, и на ходу ронял им что-то необязательное про прекрасную вашингтонскую погоду. Пусть снимают. Пусть страна увидит человека, который идёт на этот эшафот с улыбкой.

— Мистер Миллер, пару слов для HTV!

А вот тут я остановился. Съемочная бригада моего телеканала во главе с седым, маститым журналистом. Надо отработать!

— Для родного канала — всегда пожалуйста, — я развернулся к своим, и репортёры конкурентов недовольно загудели, оттёртые в сторону Хэнком.

Седой журналист сунул мне микрофон, оператор навёл камеру, и я заговорил — уже не небрежно, как с той сворой, а собранно, глядя в объектив, потому что знал: это пойдёт в эфир на всю страну, и грех упускать такую трибуну.

— Меня сегодня вызвали в Сенат, — начал я, — чтобы выяснить, не коммунист ли я. Мой ответ нет, я один из самых прожженных капиталистов, сделавших свое состояние с нуля. И знаете, что я думаю по этому поводу? Я думаю, что вся эта охота на ведьм, которую нам выдают за защиту Америки, — на самом деле худшее, что можно сделать с Америкой. Она нас не защитит от коммунизма. Она нас ослабит.

Я выдержал паузу, дал камере «изучить» моё серьезное лицо.

— Давайте по-честному. Чем нас пугают? Красной опасностью. Тем, что рабочий человек однажды поверит, будто там, за океаном, ему будет лучше. Так вот я вам скажу, как деловой человек, а не как политик: коммунизм побеждают не доносами и не чёрными списками. Коммунизм побеждают благополучием. Сытый, уважаемый, уверенный в завтрашнем дне американец никогда не польстится ни на какие красные сказки — ему просто незачем. А кто польстится? Тот, кого гоняют на потогонке за гроши. Тот, у кого заболел ребёнок, а на врача нет денег. Тот, кого выкидывают на улицу в пятьдесят лет без пенсии и без благодарности. Вот из таких людей и делают коммунистов — не Москва, а наша с вами жадность.

Седой журналист слушал, покачивая головой в удивлении. Оператор придвинулся ближе.

— Хотите по-настоящему защитить страну от коммунистов? — продолжал я. — Тогда платите людям справедливо. Дайте каждому труженику медицинскую страховку, чтобы болезнь не пускала семью по миру. Дайте человеку уверенность, что в старости он не сдохнет под забором. Да, господа! Нам нужно обязательное пенсионное страхование! Вот это — настоящая крепостная стена против коммунизма. Гораздо надёжнее, чем сенатор с молотком, который ищет предателей среди честных людей.

Я чуть наклонился к камере.

— А дикий капитализм, потогонка, выжимание последних соков — вот что по-настоящему играет на руку Москве. Каждый ободранный, униженный, отчаявшийся рабочий — это подарок социалистическому блоку. Мы сами, своими руками, своей жадностью растим у себя дома то, чего так боимся.

Я выпрямился, улыбнулся.

— Так что нет, господа. Я не коммунист. Я, если хотите, — лучшая на свете прививка от коммунизма. Потому что я за то, чтобы американцу жилось хорошо, я за то, чтобы вообще всем людям на земле жилось сыто и спокойно — тогда не будет никаких войн и конфликтов. А это, как вы понимаете, очень хорошо для бизнеса! Социально ответственного бизнеса!

Седой опустил микрофон и посмотрел на меня почти с восхищением. Я подмигнул ему и пошёл дальше, к колоннам, к дверям, к своему эшафоту.

А про себя усмехнулся. Я ведь только что, глядя в камеру, спокойно продал всей Америке повестку демократов — страховки, пенсии, — упаковав её как антикоммунистическое оружие. И попробуй теперь кто-нибудь назови меня за это красным. Я же не за Москву. Я против социального расслоения и рваческого капитализма.