Сам себе я нынче не рад:

я принёс ужасную весть.

Но дороги мне нет назад –

расскажу всё и всем как есть.

Что такое?

Нет больше Пенфея-царя…

Но ведь это прекрасно!

Ликуете зря,

ведь погиб молодой человек…

Это да.

Но зато мы свободны теперь навсегда.

И свободен наш бог. Лишь Агава, лишь мать,

будет плакать о нём. А… нельзя ли узнать,

что случилось?

Мы вышли втроём…

А давай мы станцуем-споём

твой рассказ?

Да. Так будет мне легче…

С кем – втроём?

Мы с Пенфеем-царём

и ещё его гость – свои плечи

он украсил небридой…

Ваш гость был наш бог!

Как потом оказалось!

Замолчите! Иль кончу рассказ:

так к Пенфею сильна моя жалость!

О, не надо в неведенье нас

оставлять! Мы молчим.

…Мы в долину пришли

и вакханок увидели – правда, вдали.

Тут Пенфей говорит: «Мне б на дерево влезть,

чтоб с верхушки его разглядеть всё как есть.

Всё своими глазами узреть – моя цель!..

А в долине росла той высокая ель.

Не высокая, лучше сказать – до небес.

Гость промолвил: «С неё ты увидишь весь лес:

птиц, и змей, и зверей, и менад…

Только будешь ли этому рад?» –

«Ну конечно!» – мой бедный вскричал господин.

Гость – не знаем, как он это сделал один! –

ель пригнул. На вершину забрался Пенфей

и с неё закричал: «Отпускай поскорей!..»

Ветку гость отпустил – взмыло дерево вверх:

что случилось потом, не забыть мне вовек!

Оказался мой бедный Пенфей на виду

озверевших вакханок – себе на беду!

А наш бог, а Дио́нис?

Дио́нис исчез.

Только голос раздался, потрясший весь лес:

«Вот он, враг мой, гонитель двоюродный мой,

за обиду ответит пускай головой!..»

И вакханки помчались толпой,

обгоняя друг друга, – так на водопой

мчит зверьё в жаркий день. Так на труп

мчит стервятник. Сломали, как веточку, дуб,

стали им, как тараном, ту ель сотрясать…

И Агава? И мать?

Всех неистовей – мать!

Господин за верхушку держался как мог,

но фанаткам своим помогал, видно, бог,

непрощающий бог Дионис.

Мой Пенфей зацепился, повис –

и упал. О, что тут началось!

Свою митру срывает с волос

царь Пенфей и кричит: «Это я,

мама, плоть и кровинка твоя!»

Но – куда там! Агава дика:

вот в руках её – сына рука,

вот уж вырвала руку с плечом

и играет, как будто с мячом.

Вот сестра Автоноя уж рвёт

у племянника ногу. А вот

отрывает Ино,́ что осталось.

«Это фаллос! – кричит. – Это фаллос!»

И лежит на земле голова,

и Агава кричит: «Это льва!»

И, на тирс островерхий воткнув,

мчит с трофеем немыслимым…

Уф!..

Ничего не слыхали страшней!

Но – Агава? Что станется с ней?

Да, сумел Дионис отомстить за себя!

А Пенфей? Что за страшная смерть и судьба?

Виноват Дионис? Или Пенфея вина?

Нет ужасней, чем братьев по крови война, –

царь Пенфей Диониса заставил страдать:

брата – брат. Брату брат отомстил. Ну а мать,

разорвавшая сына на части,

о своём и не знает несчастье!

Взгляните, вакханки, на этот трофей!

Бедняжка не видит, что это Пенфей!

А… чья голова это?

Львёнка!

Родного не видит ребёнка!..

И кто же добыл эту голову?

Я!

Семья возликует сегодня моя:

отец мой, и сын, и сестрёнки –

Ино́, Антиноя…

Ребёнка

родного убила – и счастья полна.

Но близится время – прозреет она:

Ликуйте, вакханки, со мной!

Так львёнок прекрасен – как сын твой родной!

Пенфей будет мною гордиться!

Мать бедного львёнка – не львица…

Возрадуйтесь, жители Фив!

Кто льва изловил, тот счастлив!

Его мы не сетью поймали –

своими руками: едва ли

нам равный найдётся?

Отец!

Ты где? Где мой сын, наконец?

Хочу им трофей показать!

О бедная, бедная мать!

Зачем я только дожил до седин?

Затем ли, чтоб рыдать над телом внука?

Как я, несчастлив не был ни один:

рыдать над телом внука – есть ли мука

страшней? И даже не над телом, нет –

как поточней слова найти: над телом,

но, как бы это выразить, не целым –

а над его частями. Это бред?

А может, сон? И что всего страшней:

убила внука дочь. И сёстры с ней.

Убила мать дитя – и расчленила:

хоть плачь, хоть стой, хоть падай – это было!

А вот и мать…

Убийца…

Дочь…

Гордись,

отец; помог мне, верно, Дионис:

я и сестрёнки – мы поймали льва –

и вот его на тирсе голова!

Несчастная – сестра, и дочь, и мать:

ей только предстоит ещё узнать…

Был справедлив Дио́нис, но суров.

Точней, жесток. Точней, свиреп… Нет слов,

чтоб описать, что сделала ты…

Боже!

Брюзжишь, как старец: старцы все похожи.

Но если б увидал меня Пенфей,

уж он бы точно матерью гордился!

Да, да – хвалился б матерью своей!

Нет, проклинал, что от неё родился!

Безумною останься навсегда:

безумные не ведают стыда,

ни преступленья и ни наказанья…

Отец! Ты не доволен мной? Но знай я,

В чём провинилась…

Ведь не знает, право…

Как звать тебя?

Как ты назвал – Агава…

А кто твой муж?..

Кто муж мой? Эхион…

Пока всё так. А сын? Как звался он?

Не «звался» как – а как его зовут,

спросить ты хочешь: радость, а не труд –

назвать ребёнка собственного имя…

Так как?

Пенфей…

Ведь вот в ладу с родными

она…

А что?

А что в твоих руках?

В них – голова!

А чья?

Да льва же!

Ах!

Так чья?

Пенфея… Сына моего…

Пенфей, сыночек!..

Кто убил его?

Ты знаешь?

Ты хотела бы узнать?

Да говори!

Его убила мать…

Какая мать?

…Он женщиной оделся,

что было просто: нежен был он с детства.

С менадами смешался: изнутри

хотел увидеть…

О, не говори,

отец, ни слова – помолчи минутку:

мне страшно, нет, совсем не то – мне жутко…

Постой, постой… Сама сейчас пойму:

вот как Дио́нис отомстил ему,

Пенфею, сыну, – матери руками…

Ни днями, ни годами, ни веками

такое не изгладится…

Где тело?

Быть может, я грубей, чем ты б хотела,

но… здесь не тело, а его куски…

Все?

Все.

Одной не достаёт руки…

Должно быть, правой?

Да.

Так вот она…

Теперь он цел… Он полный… Цел сполна…

Да, но…

Что?

…не хватает головы.

Да вот она…

Будь прокляты все вы –

и внук, дерзнувший восставать на бога,

и мать, его убившая. Как много

на одного несчастий!

Бедный внук!

Бывало, подойдёт ко мне он вдруг

и скажет: «Дед, не дам тебя в обиду –

на бой с твоим обидчиком я выйду,

тебя по гроб я буду защищать!»

И вот в гробу он сам…

Бедняжка мать,

моя родная плоть. Что с нею будет?

Она свой грех до гроба не забудет…

Да, Дионис урок преподал нам:

перечить, смертный, не моги богам!

А коль восстал на бога – берегись:

не пощадит всесильный Дионис.

На этой ручке знаю каждый пальчик…

И ноготок на пальчике, мой мальчик…

И знаю эти маленькие ножки,

их первые шажочки по дорожке…

Люблю твои кудряшки, мой малыш…

Ну вот ты спишь, ты наконец-то спишь,

не просыпайся, баюшки-баю,

тебе я колыбельную спою,

не возвращайся, сын, на этот свет,

где правды нет и счастья тоже нет.

А вот и тот, что внуков не дал мне:

что ж: на войне, сынок, как на войне.

Полью тебя слезами, как водой,

но мёртвою водою – не живой:

все руки-ноги к телу прирастут,

соединится с телом голова,

ты станешь целым – я всесильна тут,

но будешь мёртвым – отняты права…

Ну что, Агава? Признаёшь вину?

Пожалуйста, оставь меня одну.

Оставь нас с сыном…

Если б он почтил

во мне Зевеса сына…

Нету сил…

Ты, может, прав, но чересчур жесток…

Я – бог! Итак, пускай свершится рок:

семейство ваше изгнано из Фив!

Ты прав. Но как же ты несправедлив!

Как смела ты такое мне сказать?

Как смела? Я бесстрашна, ибо мать!

И обойди хоть целый белый свет,

А званья выше не было и нет.

Будь ты хоть царь, хоть царский сын, хоть бог,

а всё же перед матерью ты мал:

ты не носил дитя и не рожал,

не слышал первый крик его и вздох!

Ну да. Пожалуй, в этом ты права –

меня, как угли, жгут твои слова…

И пусть! Пусть жгут они тебя всегда!

Так зло рождает зло, беду – беда…

Мне не до философии сейчас…

Но… может, горе как-то сблизит нас?

Растерзан – мной – единственный мой сын…

И я один!

Ты – бог: живи один!

Всю жизнь хотел я, чтоб признали бога

во мне – теперь хочу совсем иного…

Хоти что хочешь…

Я смертельно спать

хочу…

Что хочешь делай…

Ты же мать!

Но не твоя!

Ничья теперь…

Постой!

Что надо?

Колыбельную мне спой!

Ой, качи, качи, качи,

мой сынок упал с печи,

упал на пол – хлоп! –

и разбил свой лоб.

Ой, качи, качи, качи,

мой сыночек, не кричи,

ты не вой, не вой –

я отдам те свой.