И вечно будем мы туда стремиться,

К возвышенным над суетой местам,

Поскольку человеку, как и птице,

Дана такая радость – высота!

Горы Кавказа постепенно разрушаются. Это особенно заметно на их закавказской стороне, обращенной к югу. Днем их ярко освещает солнце, а ночью сковывает мороз. Поэтому вода с ледников то тает днем, затекая во все полости между камнями, то замерзает ночью, порой раскалывая даже крупные глыбы. Днем идти по леднику и трудно, и опасно. Трудно потому, что ноги чуть не по колено проваливаются в наст, а опасно потому, что тающий ледяной наст может скрывать под собой и трещины, и глубокие провалы. Другой сложностью при переходе через перевалы днем является ультрафиолетовое излучение Солнца. И сам прямой солнечный свет, и его отражение от снега и льда на высоте более двух тысяч метров часто вызывает ожог кожи лица, не говоря уже о глазах, которые необходимо защищать специальными солнечными очками, не пропускающими ультрафиолета. Во многом по этим причинам мы планировали переходы определенных перевалов на темное время суток, выбирая ночи полнолуния. Ночью облака в горах опускаются ниже уровня перевалов и луна освещает все вокруг своим «космическим» светом. Промерзший ледяной наст тверд и позволяет не проваливаться даже с тяжелым рюкзаком. Конечно, ночью идти гораздо холоднее, зато безопаснее.

Структура Кавказских гор такова, что выходы на многие перевалы Главного Кавказского хребта проходят через одни и те же ущелья и равнины. Во многих из таких ущелий расположены небольшие метеостанции, где либо постоянно живет, либо приходит кто-то из жителей окрестной деревни, чтобы проверять оборудование, снимать показания приборов и отправлять по радио сообщение на центральную метеостанцию.

В то время – а это был конец семидесятых годов двадцатого века – долина реки Арагви в районе Жинвали еще не стала «рукотворным морем», будучи перекрыта плотиной тогда еще строившейся Жинвальской гидроэлектростанции. Через это ущелье мы и ходили на перевалы одной из областей Грузии – Пшаветии. Там недалеко от последней пшавской деревни (Укана Пшави) стоял небольшой домик метеостанции, а в нем, по-моему, постоянно жил весьма пожилой человек, которого местные звали Сократом. Не знаю, было ли это его настоящее имя или прозвище, которое ему дали за философский склад ума. Но вообще в Грузии людей часто называют звучными именами. Так или иначе, я познакомился с самим Сократом! В Грузии (а может, и на всем Кавказе) людей старшего поколения принято называть дядями и тетями вне зависимости от родства, а только лишь по причине старшинства. И так как Сократ нам в дедушки годился, мы и называли его, соответственно, дядя Сократ.

На метеостанции Сократа мы останавливались не раз, чтобы переждать день перед ночным переходом. Мои товарищи быстро засыпали, чтобы не терять время, а я при ярком свете горного солнца спать не мог. И как-то сами собой у меня завязывались беседы с дядей Сократом. Здесь надо заметить, что его сын со своей семьей жил в Тбилиси, причем недалеко от нашего турклуба. И перед походом кто-нибудь из группы встречался с ним, чтобы забрать письмо для его отца. Так было и в этот раз. Пока Сократ читал письмо, я смотрел на этого убеленного сединой человека с густой и такой же седой бородой и не мог понять, почему он одиноко живет на вершине горы, хотя его сын и внуки живут в гораздо более комфортных условиях в столице Грузии. И вот однажды я решился прямо спросить об этом. Вместо ответа он спросил меня:

– Скажи, а когда ты последний раз в Тбилиси смотрел на небо?

Я, откровенно говоря, и не помнил. Более того, я не очень понимал, на что там смотреть. Если бы я интересовался астрономией, то, наверное, каждую ясную ночь смотрел бы на небо, а так зачем?

– Да, – словно прочитал мои мысли дядя Сократ, – в Тбилиси неба не видно, чего на него смотреть? Все только под ноги смотрят. Ну и что они под ногами видят? Грязь земную – вот и все! Вот ходят на работу, потом приходят домой, обедают, скажут пару слов детям, потом смотрят телевизор, за ним и засыпают. И так день за днем. Годы мелькают, и вдруг глядишь – и жизнь прошла.

Тут дядя Сократ неожиданно замолчал. Я даже подумал, что разговор окончен. Тем не менее на вопрос мой он так и не ответил. Поэтому я задал ему тот же вопрос, но в другой форме:

– А что вы видите здесь такого, что важнее жизни с родными людьми: сыном и внуками?

– А я вижу небо, – как-то очень просто ответил Сократ, не отрывая взгляда от окна, – каждый день вижу! Я вижу восход каждое утро, и каждый вечер я провожаю солнце в закат. Посмотри сегодня вечером закат со мной. Солнце тебе многое скажет. Солнце надо слушать и слышать.

– Здесь каждый день восход и закат разные и день на день не похож, а ночью звезды! – продолжал он. – В Тбилиси звезд я разглядеть не могу. Дым от заводов и машин и свет от фонарей и домов затмевают небо и звезды. Поэтому люди смотрят не на небо, а в телевизор. И поэтому они не свои мысли имеют, а те, что из телевизора. А я так не могу. По мне, люди должны смотреть друг на друга и на небо! А восходов и закатов в Тбилиси нет, потому что город между гор расположен и солнце видно, только когда оно уже высоко над горами поднялось, а это не восход.

Потом он снова помолчал, а затем спросил:

– Вот вы, молодые совсем ребята, в горы зачем ходите? Чтобы на деревню нашу посмотреть?

И ответил за меня:

– Нет, вы ходите сюда, чтоб горы эти увидеть, вот это небо увидеть, величие природы увидеть, потому что никакое кино всю эту красоту и величие показать не может.

– А вот мой сын и внуки ни разу здесь не были, – продолжал он. – И так же, как ты, все спрашивают меня, почему я к ним в город не переезжаю. Я раза два в год езжу к ним в Тбилиси. Овощи-фрукты привожу из своего сада и огорода и деньги тоже. У них же все время не хватает денег. Они каждый день на работу ходят и говорят, что очень устают, а денег нет! Вот как это так? А я вот не работаю каждый день, а этих бумажек разноцветных, которые вы деньгами называете, у меня полно!

Дядя Сократ опять замолчал, как будто удалившись в свои мысли. Я довольно долго не перебивал его молчания, потом все же спросил:

– Так почему же в городе все работают и устают от работы, а денег большинству людей не хватает даже на то, чтобы на базаре все, что надо, купить для семьи?

– Почему? – переспросил дядя Сократ. – А потому, что город так называется: «город». Люди там отгородились от природы. Раньше себя только стеной отгораживали, а сейчас, когда кино и телевизор появились, еще и душой отгородились! Все в городе искусственное: дома из кирпича и бетона, дороги из асфальта, воздух из дыма и выхлопов машин. Ничего естественного нет – все искусственное, то есть сделанное трудом людей. Так вот, потому что все искусственное, это все надо самим делать, потом чистить, чинить, а потом заменять на новое. И не потому, что испортилось, а потому, что устарело и из моды вышло. Чем больше искусственного в жизни, тем больше требуется работы от людей, а значит, тем больше времени затрачивается на нее! А все от жадности. По мне, так у всех в городе есть больше, чем надо для нормальной жизни. И сыты они, и одеты хорошо, и обуты много лучше, чем в любой деревне, а все равно им мало. Чем больше у них вещей и комфорта за оградой города, тем больше хочется. Это замкнутый круг, и вырваться они за ограду не могут. За жадность свою они и платят работой, нервами, завистью, ведь у них соревнование друг с другом – у кого больше. Отсюда и все их несчастья, потому что всегда у кого-то чего-то больше или что-то лучше, чем у них. А ведь чтобы быть счастливым, надо просто перестать оглядываться на других!

Я, конечно, передаю смысл сказанного дядей Сократом своими словами. Впрочем, главное не в словах, а в смысле сказанного. Тогда по молодости лет я так не думал и к тому же смотрел на мир глазами горожанина, а не горца. Я спросил: а какова альтернатива городскому образу жизни, который он вполне справедливо раскритиковал?

– Вот посмотри, – ответил он, – в деревне у меня сад и огород. Там есть фруктовые деревья, которые я посадил много лет назад. И с тех пор они сами растут и дают плоды. Я, конечно, ухаживаю за ними, но это не требует много времени, ведь они растут сами, потому что они не искусственные, а часть природы, которая «при-рождает» сама, без человеческого труда. А еще на огороде у меня сами растут помидоры, морковь и другие овощи. Их обычно вырастает столько, что я один съесть их не могу. Поэтому я отношу их на базар. Меня там все знают и знают, что я сам вырастил этот урожай без всякой химии. К нам приезжают перекупщики из Тбилиси и покупают весь урожай, а потом продают в Тбилиси на базаре втридорога.

– Вот ты мне скажи, – спросил вдруг дядя Сократ, – а почему из Тбилиси люди сами не приедут сюда, чтобы купить фрукты и овощи за ту небольшую цену, которую платят нам перекупщики? Вон в Жинвали автобус из Тбилиси несколько раз в день идет, а никто не приезжает. Лучше в Тбилиси на базар ходить, платить раза в три больше этим торгашам, которые за всю свою жизнь ни одно семя не посадили и ни один куст не полили водой. И ведь знают же, что их на базаре и обвесят, и подсунут гнилое, а они все равно на базар ходят и покупают у жуликов. А почему? А потому, что базар этот в городе. Они только в городе себя чувствуют хорошо, а за городом жизнь им непривычна.

Немного помолчав, Сократ продолжил:

– Я однажды сам поехал в Тбилиси на базар со своими помидорами. Да только меня даже близко к нему не пустили. Оказывается, место на базаре надо покупать, кому-то за что-то надо заплатить. Предложили опять продать перекупщикам… Вот это и есть «забор» города. Слово «забор», наверное, происходит от «забирать». Я им ничего не продал, а увез все и продал на базаре в Жинвали людям, которые строят плотину.

– Понимаешь, – развивал он свою мысль, – здесь природа сама родит и дает людям все действительно нужное им для жизни. Причем бесплатно, потому что природа по сути своей бескорыстна и того же ждет от людей. Вот что человеку надо? Воздух, чтобы дышать? Дыши сколько хочешь – чище воздуха не найдешь! Вода? Пожалуйста, вот горные ручьи – самая чистая вода, пей сколько хочешь, всем хватит! Все бесплатно: и фрукты с овощами бесплатно растут, и яички свежие мои курочки несут сами и тоже бесплатно. Каждое утро мои курочки ко мне приходят, садятся на колени, кудахчут и яичко сносят. А я их глажу, потому что люблю их, а они любят меня. Конечно, я их кормлю и зимой дома согреваю, а они мне душу согревают в ответ!

– Да, – согласился я, – вы правы. Я даже и не думал так. Да и никто из нас в городе так не думает. Люди в городе ведь привыкли за все платить: и за воду, и за свет, и за тепло. Ничего у нас бесплатного нет, разве что за воздух еще денег не берут.

Сократ вздохнул:

– Эх, да что говорить! Люди забыли свою природу, отгородились от нее. К сожалению, так и в природе бывает: дети забывают тех, кто родил их на свет, уходят от корней своих в надежде, что построят лучший мир, чем тот, из которого вышли. Вот и сейчас слишком многие думают, что за забором городов они построят более счастливый мир. И они построили мир искусственных вещей. Тратят на приобретение этих вещей почти все время и все силы и не замечают, что в конце концов вещи начинают владеть ими. Они радуются вещам, служат им, передают по наследству, оберегают их больше, чем своих детей, и страдают тяжело, когда теряют эти вещи. Ни одно живое существо в природе так не живет, а люди живут.

Он замолчал и минут пять, наверное, глядел в окно. Я подумал, что Сократ устал и оборвал себя на полуслове, точнее полумысли, если так можно выразиться. И тогда я решил возразить ему в том, что мне казалось очевидным.

– Дядя Сократ, но ведь вещи необходимы каждому человеку. Вот мы в одежду одеты, потому что холодно, одежда ведь не выросла на дереве. И вот сколько у вас разных инструментов: топор, пила – их ведь кто-то сделал. Да и дом этот из земли сам собой не вырос. Человек и отличается от животных тем, что трудом и умом своим создает искусственные вещи, которые облегчают ему жизнь, а порой и позволяют ее сохранить. Как же можно жить без вещей, сделанных не природой, а разумом и трудом человеческим?

– Конечно, – согласился он. – Ты сказал одно очень правильное слово – «инструменты». Не каждая вещь инструмент. Инструмент – это вещь, которая служит человеку, а не наоборот. В каком-то смысле и деревья фруктовые, и эти курочки – мои инструменты. И конечно, каждый инструмент требует обслуживания, то есть труда. Но есть вещи, которые не служат людям – наоборот, люди служат им. Более того, эти вещи становятся целью жизни, а не средством. Я говорю именно о таких вещах. Как-то приехал я к сыну, а там большая радость: ему на работе премию дали и он купил жене золотую брошку с блестящим камешком. Целый год работал – и вот брошку с камешком купил. Жена его так обрадовалась, как будто сильно болела и вдруг поправилась. А я ее спросил: «Зачем столько денег надо было за такую маленькую вещь отдавать? Как ее использовать?» Жена сына на меня обиделась, говорит: «Мы же не ваши деньги потратили. Вы бы мне такую брошку никогда не купили, а вот ваш сын купил, потому что он меня любит!» И тут я снова услышал это слово – «деньги». Они же всё покупают за деньги. А деньги – это такие маленькие бумажки, на которых какие-то цифры написаны и портреты нарисованы. Причем, как я понял, если портрета и цифр нет, то это и не деньги вроде. Люди, у которых этих бумажек много, называются богатыми. И вот за эти бумажки и за то, чтобы быть богатыми, они и душу свою продать готовы! Чтобы добыть как можно больше этих бумажек, они обманывают друг друга, и воруют друг у друга, и даже убить друг друга готовы, и войны между целыми народами устраивают.

Сократ опять оборвал себя на полуслове и какое-то время смотрел в окно, а затем так же неожиданно продолжил свою мысль.

– А вот птицы, – он показал в окно на стаю птиц, – летят куда хотят, видят всю красоту этого мира, который все время меняется. И все что надо природа или Бог дает им: и еда, и вода, и красота прямо под крыльями у них! Покажи им какие хочешь деньги, золото или брильянты, они и внимания не обратят, потому что для них это все смысла не имеет. А имеет это смысл только для тех, кто живет за забором городов. Более того, накопление денег или вещей становится для этих людей основным смыслом и целью жизни. А ведь деньги тоже лишь инструмент. Вот у меня же не десять топоров и не пять столов, а столько, сколько надо. И еды в доме сколько надо, а не как можно больше. Когда у человека есть все необходимые вещи и средства к жизни, тогда они служат человеку. А когда человек начинает накапливать их существенно больше, чем ему надо, тогда он начинает служить вещам и деньгам. Неужели это непонятно? Там, где средство становится целью, там хозяин средства становится его слугой!

– Знаешь что, – после паузы добавил он, – вы тут на Борбало[1] собрались. Сходите на одно горное озеро утром. Здесь идти недалеко: если к полуночи выйдете на маршрут, то к рассвету успеете. Надо к рассвету успеть. Ты там поймешь многое из того, что я сказал. Раз уж вы до этой метеостанции добрались, значит, все поймете там, у горного озера!

С этими словами дядя Сократ, к моему удивлению, достал крупномасштабную карту района и показал маршрут на вершину Борбало, проходящий через горное озеро. Я в этих местах тогда был впервые, но мой товарищ Гоги знал их и представлял, где находится это озеро. Правда, сам он – да и никто из нашей группы – там не был ни разу. Вот мы и решили сделать крюк и к утру дойти до озера.

Вышли мы поздно вечером, когда луна уже достаточно ярко освещала перевал. Ночью облака уходят вниз и обычная их круговерть у высокогорной вершины прерывается до утра. Наш переход прошел достаточно спокойно; казалось даже, что мы путешествуем по какой-то иной планете.

К утру мы достигли цели похода и стали ждать восхода солнца. Собственно говоря, было уже довольно светло (утро в горах наступает рано), но солнце еще не взошло над горной цепью. И вот небольшой ярко-оранжевый серп солнца появился из-за горного хребта. Уже его первые лучи высветили макушку ледника на вершине, и она вспыхнула, как гроздья огромных бриллиантов на фоне черного бархата горы, отороченного небесной синевой.

По мере восхода сверкающий солнечный серп высвечивал все больше «бриллиантов» ледника и голубые ручьи, стекавшие в синее горное озеро, раскинувшееся перед нами. Вначале я думал, что и ручьи, и само озеро синие, потому что в их кристально чистой воде отражается синева неба. Однако позже я узнал, что причина в другом. Оказалось, что на высоте более двух тысяч метров концентрация кислорода в воде существенно ниже, чем у поверхности моря, и рефракция придает солнечному свету голубой и синий оттенки. Поэтому на меньших высотах ничего подобного не увидишь.

И вот солнечный диск полностью взошел над горной цепью, и вдруг весь воздух над озером засветился миллиардами радужных блесток. Это, видимо, была взвесь очень мелких капелек или льдинок, поднимаемая от поверхности озера воздушными потоками, нагретыми солнечным излучением. Это объемное облако, переливавшееся всеми цветами спектра, не было статичным, а все время меняло свои внутренние контуры, как будто гигантский рой светлячков парил над сверкающей голубой скатертью. Вся эта фантастическая картина небесной (в буквальном смысле) красоты была настолько неожиданной, что мы замерли от охватившего нас восторга. Огромная бархатно-черная гора, увешанная гигантскими гирляндами голубых бриллиантов, отражалась в зеркальной глади синего горного озера, над которым хрустальными блестками светился воздух в лучах восходящего солнца. И в довершение всего над озером и горой вдруг возникла огромная радуга.

Я не помню, как долго продолжалось это божественное действо. Казалось, что оно длится целую вечность! И еще мне казалось, что разворачивается оно в полной тишине. Конечно же, это не так: в горах всегда есть ветер, и он создает самые разные шумы. К тому же всегда слышен треск льда на леднике. Но впечатление от увиденного было настолько всепоглощающим, что сознание просто отсеяло сторонние звуки и в нем осталась лишь величественная картина, написанная кистью природы.

* * *

Мы возвращались домой на автобусе, шедшем из Жинвали в Тбилиси. Автобус был, как всегда, переполнен, а тут еще мы со своими рюкзаками, скатками палаток и ледорубами. Путь до Тбилиси был неблизкий, и даже незнакомые друг с другом люди разговорились. Кто-то у меня за спиной спросил у одного из наших ребят, куда и зачем мы ходили, а потом, естественно, задал вопрос, который мы слышали столь часто: «А сколько вам платят за такую трудную работу?» Я промолчал, потому что не знал, какими словами объяснить, чем и как платит природа за общение с ней. Однако товарищ наш, слывший в клубе известным шутником, за словом в карман не лез никогда. Он с самым серьезным видом развернуто объяснил попутчикам, что в районе горы Борбало нашли золото и нашей группе «геологов» было поручено определить концентрации золотоносной породы и область залегания. Поэтому-де нам должны заплатить премию – по тысяче рублей на человека. Пассажиры прониклись к нам большим уважением: в то время тысяча рублей была раз в десять больше средней зарплаты инженера.

Я слушал «спич» товарища, мысленно соглашаясь с тем, что объяснения людям надо давать на уровне их понимания, а сам думал, что, даже если бы это понимание и было, никакими словами не передать ту картину, которая развернулась перед нашими глазами! Недаром же есть даосское выражение: «Знающий не говорит, а говорящий не знает».

Много позже этих походов в Пшаветию мой отец нарисовал портрет старика, убеленного сединами. Удивительным образом он напомнил мне Сократа, беседы с которым столь сильно повлияли на мое мировоззрение!