Февраль 1943 года. Сталинград. После тяжелейшего в истории войн сражения, впервые за весь период Второй мировой войны гитлеровские войска потерпели сокрушительное поражение. Более трехсот тысяч немецких солдат попали в окружение и сдались в плен.

Все мы видели эти кадры военной кинохроники. Видели и навсегда запомнили колонны, точнее толпы обмотанных чем попало солдат, под конвоем бредущих по замерзшим руинам растерзанного ими города.

Правда, в жизни бывало по-всякому. Зачастую немцы сдавались в плен небольшими группами, разбросанными по самому городу и окрестностям, и их никто не конвоировал.

Им просто указывали направление, куда идти. Туда они и брели – кто группами, а кто и в одиночку. Причина простая: по дороге были обустроены пункты обогрева – землянки, в которых горела печь и пленным давали кипяток. При тридцати-сорокаградусном морозе не пойти по этому пути – убежать – было равносильно самоубийству. Вот никто немцев и не конвоировал, разве что для кинохроники.

…Лейтенант Ваган Хачатурян воевал уже давно. Впрочем, что значит «давно»? Он воевал всегда. Он просто уже забыл то время, когда не воевал. На войне год за три идет, а в Сталинграде, наверное, за все десять.

Да и не измерить отрезком человеческой жизни такое бесчеловечное время, как война!

Лейтенант Хачатурян привык ко всему, что сопровождает войну: к смерти (к ней привыкают быстро), к холоду, голоду и нехватке боеприпасов. Но особенно – к мысли о том, что «на другом берегу Волги для него земли нет». И со всеми этими привычками он дожил-таки до разгрома немецкой армии под Сталинградом.

Но кое к чему лейтенант Хачатурян привыкнуть на фронте так и не успел. Однажды по пути в соседнюю часть он увидел странную картину. На обочине дороги у сугроба стоял немецкий пленный, а метрах в десяти от него советский офицер время от времени стрелял в пленного из пистолета. Такого лейтенант пока еще не встречал – чтобы вот так хладнокровно убивали безоружного человека!

«Может, сбежать хотел? – подумал лейтенант. – Так некуда ведь бежать. Или, может, пленный напал на офицера и стрелял в него? Или, может…»

Вновь раздался выстрел, и вновь пуля не задела пленного.

– Эй! – крикнул лейтенант. – Ты что делаешь?

– Здорóво, – как ни в чем ни бывало ответил «палач». – Мне тут ребята вальтер подарили, решил на немце испробовать. Стреляю-стреляю – никак попасть не могу. Сразу видно: немецкое оружие, своих не берет!

Офицер усмехнулся и снова прицелился в пленного.

До лейтенанта стал постепенно доходить весь цинизм происходящего, он аж онемел от ярости. Посреди ужаса войны, посреди горя людского, посреди заледенелой разрухи эта сволочь в форме советского офицера решила «испробовать» пистолет на еле живом человеке, просто пристрелить – не в бою, не в борьбе за свою страну, а просто так, целясь, как в мишень, как в пустую консервную банку, которой не оказалось под рукой!

Пусть немец, пусть фашист, пусть вчера еще враг, с которым пришлось отчаянно драться, но все же человек! Человек, который сдался в плен, и этому человеку, в конце концов, гарантировали жизнь! Мы ведь не они, мы ведь не фашисты!

А пленный стоял все так же неподвижно; видимо, совершенно окоченел и уже попрощался с жизнью и теперь просто ждал и не мог дождаться, когда его убьют.

Грязные тряпки вокруг его лица и рук размотались, и только губы что-то беззвучно шептали. На лице не было ни отчаяния, ни страдания, ни мольбы. Равнодушное лицо и молча шепчущие губы – последние мгновения жизни в ожидании смерти.

Тут лейтенант заметил, что на «палаче» погоны интендантской службы, и это стало последней каплей.

«Ах ты, гад, тыловая крыса, ни разу не побывавшая в бою, ни разу не видевшая смерти своих товарищей в мерзлых окопах! Как же ты можешь, гадина, так плевать на чужую жизнь, когда не знаешь цену смерти?!» – пронеслось в голове лейтенанта.

– Дай сюда пистолет, – еле выговорил он.

– На, попробуй, – не замечая его состояния, интендант протянул вальтер.

Лейтенант выхватил пистолет, швырнул его не глядя и с такой силой ударил интенданта, что тот аж подпрыгнул, перед тем как упасть разбитым лицом в снег.

На какое-то время воцарилась полная тишина. Ваган молчал, молчал и пленный, все так же беззвучно шевеливший губами. Вскоре до слуха лейтенанта донесся далекий, но вполне узнаваемый звук автомобильного мотора, и не какого-нибудь, а мотора легковой машины М-1, попросту эмки.

На этих машинах во фронтовой полосе ездило только самое высокое начальство. У Вагана похолодело в груди при мысли о том, какая картина предстанет взорам высоких чинов: оцепеневший в ожидании смерти немецкий пленный, советский офицер, распластавшийся на снегу с расквашенной рожей, а посередине он – «виновник торжества».

И как ни крути, картина эта вырисовывала очертания трибунала. И не то чтобы Ваган боялся штрафного батальона. Его родной батальон в последние полгода Сталинградской битвы от штрафного по степени опасности ничем не отличался. Просто позора на свою голову очень и очень не хотелось!

Тем временем то ли от усилившегося гула мотора, то ли от холода интендант начал приходить в себя.

Машина остановилась. Из нее вышел комиссар дивизии с автоматчиками охраны.

– Что здесь происходит? Доложите! – рявкнул комиссар.

Вид его надежд не внушал: усталое небритое лицо, красные от постоянного недосыпания глаза…

Лейтенант молчал. Зато не молчал интендант, тотчас пришедший в себя при виде дивизионного начальства:

– Я, товарищ комиссар, этого фашиста… А он его защищать стал. Кого? Гада и убийцу? Да разве же это можно, чтобы на глазах фашистской сволочи советского офицера избивать?! И ведь я ему ничего не сделал – даже оружие отдал, вон пистолет валяется! А он…

Ваган молчал.

– Сколько раз ты его ударил? – глядя на него в упор, спросил комиссар.

– Один.

– Мало! Мало, лейтенант! Надо было еще надавать, чтобы этот сопляк понял, что такое война! И что у нас в армии положено за самосуд! Бери фрица и доведи до эвакопункта. Все! Исполнять!

Ваган подошел к пленному, взял его за висевшую как плеть руку и, не оборачиваясь, повел по заснеженной дороге. Когда дошли до землянки, лейтенант обернулся и взглянул на немца. Лицо его постепенно оживало. Он посмотрел на Вагана и что-то прошептал.

«Благодарит, наверное», – подумал лейтенант.

Подошла девушка в санитарной форме, чтобы принять пленного, а пленный опять что-то прошептал, видимо, в голос уже не мог говорить.

– Слушай, сестра, – обратился к девушке Ваган, – что он там шепчет? Ты по-немецки понимаешь?

– Да глупости всякие говорит, как все они, – ответила санитарка устало. – Он говорит: «Зачем мы убиваем друг друга?» Только сейчас дошло, когда в плен попал!

Ваган подошел к немцу, посмотрел в глаза этого немолодого человека и незаметно погладил его по рукаву шинели. Пленный не отвел взгляда и продолжал смотреть все с тем же равнодушным выражением на окаменевшем лице, пока из уголков его глаз не вытекли две небольшие слезы, застывшие в щетине давно небритых щек.

* * *

Прошли годы. Кончилась война. Лейтенант Хачатурян так и остался в армии. Служил в родной Армении в пограничных войсках и дослужился до звания полковника.

Иногда в кругу семьи или близких друзей он рассказывал эту историю и говорил, что, быть может, где-то в Германии живет этот немец и так же рассказывает своим детям, что когда-то его спас от смерти советский офицер.

И что порой ему кажется, что тот человек, спасенный им во время страшной войны, оставил в памяти больший след, чем все бои и сражения.