Я не сразу сообразил, что вижу. Первой моей мыслью было: неужели Мариса до сих пор ревёт из-за той истории с собаками? Ведь столько времени прошло.

Мысль прожила ровно секунду. Пока я не разглядел девушку как следует.

Заплывший лиловым глаз. Разодранный рукав, висящий на нитках. Подол в грязи, в репейнике и прилипших листьях. Похоже она долгое время лежала на земле. А еще она вся дрожала.

Вчера, когда мы встретились, она выглядела совсем иначе.

Нет, это не из-за собак. На её долю с тех пор выпало что-то ещё.

Внутри стало очень тихо и очень холодно.

— Мариса, — я вышел из воды, стараясь двигаться медленно и говорить ровно, — всё… хорошо, — самая дебильная фраза которую можно говорить в таких ситуациях, но что еще здесь скажешь? — Всё, ты в безопасности, ты среди своих.

Мариса стояла сгорбившись и ревела, по-детски прижав ладони к лицу. Она смотрела на нас так, будто не до конца верила, что мы настоящие.

— Так, — я обернулся. Сыч уже выбирался на берег, и с его лица сдуло всё утреннее сияние, остался мрачный, собранный мужик. Растерянный Генка стоял по пояс в воде и явно ничего не понимал. — Генка, слушай меня внимательно: сейчас бежишь к Елене со всех ног. Скажешь…

Я осёкся.

— Стой. Стой, — я поймал его за плечо, когда он уже рванулся. — Ничего не рассказывай. Просто скажи: Макс очень просит прийти. Очень срочно. Всё понял?

Генка сглотнул, кивнул и дал такого стрекача, что только пятки засверкали.

Мы с Сычом, не сговариваясь, не обтираясь оделись, и повели Марису домой.

Дорога казалась в десять раз длиннее той, когда мы бежали к озеру.

Мы шли по обе стороны от девчонки, не касаясь, чуть поотстав, как почётный караул и не знали, что сказать. Потому что… а что тут скажешь? «Что случилось?» — и заставить её пережить это заново, прямо здесь, посреди луга? «Всё будет хорошо?» — всё уже не хорошо. Любые слова казались фальшивыми, и мы молчали, и Мариса молчала, только всхлипывала на каждом третьем шаге, и это молчание было очень тяжёлым.

В таверне я усадил её в самый дальний и тихий угол, спиной к стене — так, чтобы Мариса видела всю комнату и дверь. Так ей будет спокойнее.

— Сейчас, — я метнулся к очагу, плеснул в кружку тёплого взвара, того самого, с душницей, успокаивающего. — Вот, попей. Маленькими глотками…

Я протянул кружку и Мариса отшатнулась.

Я застыл с кружкой на весу.

Внутри натянулась струна. Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал я тихо и поставил кружку на дальний край стола, отступив на шаг. — Она здесь. Захочешь — возьми. Я рядом, вон там, у очага. Никто к тебе не подойдёт.

Сыч, топтавшийся у двери, поймал мой взгляд. Челюсти его были сжаты так, что борода топорщилась.

И тут со двора донёсся скрип телеги, торопливые шаги — и голос Николая, каким я его никогда не слышал:

— Давай сюда его, быстро!

Предчувствуя неладное, я вылетел на крыльцо.

Во дворе стояла телега. Николай и Анатолий уже снимали с неё что-то тяжёлое, и я не сразу понял, что это человек. Потом я разглядел распухшее лицо и обмякшее тело измазанное в грязи.

А затем я узнал Виктора.

Узнал, честно говоря, с трудом. Лицо тавернщика превратилось в сплошной сине-багровый отёк, губы разбиты и покрыты коркой, бровь рассечена до кости, один глаз не открывался вовсе. Дышал он с влажным хрипом, и на каждом вдохе в груди у него что-то булькало.

— Тихон прибежал, поднял нас, — Николай говорил отрывисто, пока мы втроём заносили Виктора внутрь. — У Петра во дворе лежал. Всю ночь пролежал на земле. Пётр, сволочь, дрых… Срочно надо за Еленой!

— Уже отправил, — сказал я. — Генка побежал. Она скоро будет.

— Отправил? — Николай на миг сбился. — Откуда ты…

И тут он увидел Марису в углу.

Я смотрел, как меняется его лицо — недоумение, узнавание, взгляд с девочки на Виктора, с Виктора на девочку. Он явно пытался понять, что могло произойти этой ночью, и картинка нескладывалась. Как впрочем и у меня.

Виктора уложили на лавку у окна, подсунув под голову свёрнутую попону. Анатолий, знавший толк в полевых ранах, быстро и бережно ощупал его рёбра, руки, живот и с каждым движением лицо его делалось всё темнее.

— Рёбра сломаны. Три, может, четыре. Рука вывихнута. Живого места нет. — он помолчал. — Его долго били. Причём лежачего.

Виктор застонал. Его здоровый глаз приоткрылся, мутный, плавающий, и с усилием сфокусировался на нас.

— Виктор, — Николай склонился к нему, — ты меня слышишь? Кто? Кто тебя так?

Дверь хлопнула.

На пороге стоял запыхавшийся и встрёпанный староста без шапки.

— Люди добрые, — заговорил он с порога, — Марису мою не видали? Племянницу? Дома не ночевала, мать с утра в голос воет, весь дом переполошила, прибежала ко мне. Как бы не пришлось всю деревню…

Он осёкся.

Сначала он увидел Виктора и слова застряли у него в горле. Староста побледнел, шагнул ближе, вглядываясь в изуродованное лицо:

— Это ж… это ж Виктор, гость дубовоярский… Что случилось-то?..

А потом его взгляд скользнул дальше по комнате и упёрся в угол.

В Марису.

Заплаканную, с заплывшим глазом, в разодранном платье.

Я видел, как у Сергея изменилось лицо. Как с него разом сошла вся начальственная суетливость. Осталась только отеческая забота.

В этот момент Виктор разлепил разбитые губы. Говорил он еле слышно, с длинными паузами, выталкивая слова вместе с хрипом:

— Девочка… у барона… плакала какая-то… ночью… Я пошёл… разобраться… — булькающий вдох. — Их много было… Я пытался… Но не смог… — Его здоровый глаз заблестел, и я с оторопью понял, что это слёзы. — Ничего… не смог… Избили. Дальше не знаю… что с ней… Очнулся только сейчас… Надо спасти…

Он попытался приподняться, но Анатолий мягко и непреклонно прижал его обратно.

— Лежи, герой.

Виктор откинулся тяжело дыша. И видно было, что не побои его грызут, а то, что он не смог помочь. Он дал бой, но проиграл, и всю ночь провалялся в пыли. И только сейчас очнулся, не зная, сумел ли выиграть для девчонки хоть время.

Я оглянулся на Марису. Она сидела в своём углу, обхватив колени, и смотрела на избитого Виктора округлившимися, остановившимися глазами.

— Мариса… — Сергей шагнул к ней, остановился. Голос его упал до шёпота: — Что произошло?

Девочка сжалась.

— Девочка у барона плакала, — повторил с лавки Виктор. — Ночью… Я слышал… Проверить бы… спросить с барона…

Слова упали в тишину, как камни.

Сергей медленно повернулся от Виктора к племяннице. Лицо его стало совсем белым. Он грузно и неловко опустился перед ней на корточки и спросил, с трудом выталкивая каждое слово:

— Мариса, посмотри на меня. Было что-то? Скажи мне. Он с тобой… — голос старосты сорвался, — он с тобой что-то сделал?

И Мариса снова разрыдалась.

В голос, взахлёб, уткнувшись лицом в колени, содрогаясь всем телом, но не сказала ни единого слова. Так мы и стояли вокруг, и бестолково молчали. Все прекрасно всё понимали, но никто не решился расспрашивать. Ни у кого не повернулся язык задать тот самый вопрос.

Мужчины медленно переглянулись поверх её головы.

И я увидел в глазах каждого одну и ту же мысль.

Интерлюдия 6

Вечером, когда Ефим со Стёпкой прошли мимо, не обернувшись, Мариса шагала по деревне, не разбирая дороги, злая, с горячими глазами, пиная камешки. И вынесло её, как назло, в глухой проулок. Прямо на проклятого барона.

Дальше всё случилось быстро и страшно.

Она огрызнулась — как огрызалась всегда. Он засмеялся. Она пригрозила дядей, но ему было всё равно. А потом из сумерек, по одному, беззвучно, выросли его воины и кольцо замкнулось.

Мариса открыла рот, чтобы закричать.

И не закричала.

— Пискнешь, прирежу, — шепнул ей один из дуболомов.

Крик застрял где-то под горлом, в груди, в сведённом судорогой животе, да так и не вышел. Чужая ручища сгребла её за плечо, вторая легла на затылок, кто-то хохотнул над ухом, дохнув луком и железом, а она всё пыталась вытолкнуть из себя хоть звук, хоть писк, и не смогла. Руки ноги сковало страхом, а тело перестало слушаться.

Её грубо толкали и вели куда-то.

Ноги шли, куда вели. Язык окаменел. Как в дурном сне.

Так, молча, оцепенев, как кролик в силках, она и позволила увести себя через тёмные задворки, вверх по скрипучей лестнице, в комнату, где пахло сивухой, свечным салом и чужим потом.

— Заходи моя красавица. Во-от так… Здесь не баронская опочивальня, но тоже сносно, — барон ввалился следом, качаясь и держась за косяк. Затем разогнал воинов, — А вы ступайте. Ступайте, ступайте… Гуляйте.

Дверь прикрыли. Мариса осталась сидеть, куда посадили, — в продавленном кресле у стола, — прямая, как жердь, с ладонями, зажатыми между колен.

Джозеф был пьян чудовищно. Он перемещался по комнате короткими неверными шагами, от стола к сундуку и обратно, что-то ронял, поднимал, бормотал, и всё время говорил, говорил сладким, вязким, спотыкающимся голосом:

— Ну-у… ну что ты, девочка моя… что ты как неродная… Не бойся. Никто тебя не обидит. Дядя Джозеф он добрый… он ласковый… Ты просто… неласковая была на улице, да? Грубая была? А мы это исправим… Вот. — Перед ней стукнула глиняная кружка, плеснуло кислым. — Выпей. Выпей и всё… расслабься.

Мариса не шевелилась. Она смотрела на него снизу вверх, как кролик на удава, и в голове было пусто и звонко, ни одной мысли. Только колотилось сердце, часто и мелко, как у пойманной птицы.

— Ну что ты. — В голосе барона проступило раздражение. Он с нажимом приказал, протягивая кружку: — Выпей, я сказал.

Рука сама поднялась. Кружка ткнулась в зубы. Мариса отхлебнула — чуть-чуть, глоток, — кислое пойло обожгло горло…

И тут он положил руку ей на коленку.

Ладонь была горячая, влажная, тяжёлая и внутри у Марисы будто щёлкнул переключатель.

Оцепенение слетело разом. Мир вернулся: резкий, чёткий, оглушительно настоящий. И вместе с миром вернулся голос.

— А-А-А! УЙДИ! УЙДИ ОТ МЕНЯ!!! — она заверещала так, что сама оглохла, отшвырнула кружку — черепки брызнули по полу — и забилась в кресле, отдирая от себя эту руку, царапаясь, лягаясь. — НЕ ТРОГАЙ! ПУСТИ! ПУСТИ-И-И!

— Т-тихо! — барон отпрянул, замахал руками. — Да что ты орёшь⁈ Заткнись! Ну заткнись же, дура, услышат!..

— ПУСТИ-И-И! ПОМОГИ-И-ИТЕ!

— Да замолчи ты!.. — он попытался ухватить её за плечи, усадить, зажать рот — она извернулась и цапнула зубами воздух у самых его пальцев. Барон отдёрнул руку и выругался. Затем залепил ей пощёчину.

Девушка тут же осеклась и умолкла.

— Вот и хорошо, — жёстко припечатал Джозеф. — Вот и молчи.

И в этот момент за стеной грохнуло.

Неужто в доме, что-то обрушилось? Заорали в несколько глоток, зазвенело, забухало. Из-за двери прорвался мужской рёв, яростный и страшный: «Да я вас всех здесь положу!» — и звуки пошли такие, будто там ломали дом. Удары. Треск. Вой.

— Да что ж такое!.. — Джозеф крутанулся к двери, теряя равновесие. — Что там ещё происходит⁈ Ни выпить, ни… — Он скользнул вглядом по марисе, которая сидела округлив глаза и держась за горящую щёку.

Джозеф рванул дверь, высунулся в коридор и заорал: — Эй! Что за здесь шум⁈ Получив ответ, он вяло распорядился. — Посильнее избейте, чтоб не мешал!!! Только не здесь…

Он стоял в дверном проёме, спиной к комнате, и орал в коридор.

А Мариса смотрела на его спину.

Страх никуда не делся. Но поверх страха, проявилось что-то другое, злое и отчаянное.

Взгляд её метнулся по комнате и упал на стол. На тяжёлый глиняный кувшин с отбитой ручкой, из которого барон весь вечер наливал себе сивуху.

Мариса не помнила, как оказалась на ногах. Не помнила, как кувшин очутился в руках. Помнила только, как Джозеф, наоравшись, развернулся обратно в комнату с раздражённо-слащавой миной: «Ну-с, на чём мы…»

В ответ она ударила изо всех сил, как била когда-то палкой по грушам, сшибая самые верхние. Кувшин встретил баронскую голову с глухим мокрым звоном, сивуха плеснула фонтаном.

Джозеф пошатнулся. Взревел. Но — не упал. Он был толстый, рыхлый, пьяный, но череп у него оказался крепкий, а ярость мигом выжгла часть хмеля. Он мотнул башкой, разбрызгивая сивуху, и слепо, по-медвежьи, загрёб руками:

— Ах ты ж… дрянь!.. Ты что творишь, ты…

Пальцы его поймали её за рукав. Мариса рванулась. Ткань затрещала, поехала, рукав остался у барона в кулаке. А второй его кулак наотмашь, со всей пьяной дури въехал ей в лицо.

Мир в глазах Марисы вспыхнул белым. Левую половину лица залило горячим, глаз мгновенно начал заплывать. Мариса отлетела к столу, ударилась бедром, охнула…

Но кувшин из рук не выпустила.

И когда барон, рыча, шагнул к ней снова она ударила во второй раз. Вкладывая в этот удар всё пережитое: страх, боль, обиду на мальчишек, на дядю, на весь этот поганый день.

На этот раз кувшин раскололся.

Джозеф встал. Качнулся. Глаза его поплыли, разъехались, два удара по голове поверх двух кувшинов сивухи брали своё. Он стоял, шатаясь, и слепо тянул к ней руки, и губы его шевелились, выталкивая мутные ругательства…

Мариса не стала ждать, упадёт он или нет.

Окно было приоткрыто. Она взлетела на подоконник — юбка треснула ещё раз, зацепившись за гвоздь, — на миг зависла над чёрным провалом, Там же невысоко, сарайная крыша под окном… и она прыгнула.

Скат крыши ударил в ноги, солома поехала, Мариса скатилась кубарем, грохнулась в солому и грязь, вскочила и побежала.

Она неслась не разбирая дороги и не чуя ног. Через чьи-то огороды, через плетень, через канаву — прочь, прочь, прочь. За спиной, в доме Петра, что-то ещё орало и бухало, потом заметались огни, кто-то выскочил во двор… но это было уже далеко и неважно.

Барон Джозеф тем временем, всё еще слепо глядя перед собой, сделал два неверных шага к окну, ухватился за подоконник, посмотрел в ночь мутными, разъезжающимися глазами и мягко, всей тушей, осел на пол.

Охрана, поднявшаяся наверх после расправы во дворе, нашла господина мирно храпящим среди черепков — и, переглянувшись, решила его милость не будить. Целее будут.

* * *

Мариса забилась под старую иву на задах бабки-Лукерьиного огорода — в самую гущу, где ветви свисали до земли шатром, и просидела там всю ночь.

Сначала она тряслась, вздрагивая от каждого шороха. Думала, её сейчас найдут и снова потащат к тому борову. Потом плакала — беззвучно, в подол, чтобы никто-никто не услышал. Потом сидела пусто, без мыслей, глядя в темноту заплывающим глазом, и щека пульсировала болью в такт сердцу.

Домой она не пошла, ноги не слушались. Да и страшно, вдруг там эти… К тому же дома пришлось бы рассказывать. Отвечать на вопросы. Видеть мамино лицо. А у неё внутри всё было так исковеркано и перепутано, что она сама не знала, с какого конца это рассказывать.

Под утро она задремала, скорчившись между корней, прямо на голой земле, укрывшись обрывком собственного подола.

А проснулась от смеха.

Солнце стояло уже выплыло из-за горидонта. По лугу, от деревни к озеру, неслись трое: Макс, здоровенный бородач и Генка. Они неслись, вопя и смеясь, швыряясь травой, сияя такими беззаботными, такими счастливыми рожами, что глазам было больно. Вот они с гоготом попадали в воду. Вот подняли тучу брызг. Вот бородач ловит Генку, тот верещит от восторга…

И Марису накрыло.

Только не страхом, а злостью, от которой перехватило горло.

Они всё смеются. Вся деревня выспалась, умылась и живёт себе дальше, довольная и весёлая. А она всю ночь просидела под ивой, на голой земле, с разбитым лицом. И никто не хватился даже. Всем на неё плевать выходит? Ладно еще Ефим, а матушка? За что ей это всё? Чем она это заслужила⁈ Она же просто шла по улице! По своей улице! В своей деревне!

Слёзы хлынули снова, злые и едкие. Она полезла из-под ивы на свет, сама не зная зачем. Просто не было больше сил сидеть одной.

…А потом было всё было как в тумане. Главное, на неё наконец обратили внимание, пожалели и по достоинству приняли. Заставил лишь испугаться избитый в кашу дубовоярский тавернщик на лавке… Очень уж страшно он выглядел. И дядя Сергей на корточках, с серым лицом. Она его никогда таким не видела.

— Он с тобой что-то сделал? — спросил он еще раз.

И вот тут, в этой точке, в Марисе что-то запнулось.

Сказать правду было непросто. А вдруг отругают её, что ночью шастала? Да и с чего начать рассказ? «Он меня схватил, но я его кувшином»? Кто в это поверит? А если поверят, то что скажут? Что сама виновата, нечего было по темноте шастать? Что нечего было дерзить барону? Дядя вон и за меньшее уши драл…

И она зарыдала от всего разом: от пережитого ужаса, от бессонной ночи, от боли в лице, от того, что дядя смотрел на неё так, как не смотрел никогда в жизни.

— Он… — вытолкнула она сквозь рыдания, и комната замерла. — Он меня…

И не договорила. Захлебнулась. Уткнулась в колени.

А вокруг стояли суровые и хмурые мужчины. Все вокруг смотрели. Все переживали из-за неё. Так как она всегда хотела. Чтобы вокруг неё все переживали и думали, как ей угодить.

Весь мир, вся комната, все мысли всех этих людей крутились сейчас вокруг маленькой Марисы.

И где-то на самом дне её, под настоящим, честным, рвущим грудь горем, шевельнулось нечто незнакомое. Странное удовлетворение. Да, с ней приключилось нечто страшное, но теперь она в центре внимания.

Вот и пусть попереживают. Пусть думают, как ей досталось…

Мысль была гадкая. Мариса чувствовала, что есть здесь что-то неправильное и сулящее последствиями нехорошими последствиями. Но ведь не для неё. Это она здесь пострадавшая. А остальные пусть получат по заслугам.

— Это был барон. — C мрачной решимостбю сказал Анатолий.

— Так это оставлять нельзя, — покивал Николай. — На этот раз он должен ответить.

В груди Марисы разлилось тепло. Да это он! И пусть его накажут! Так ему и надо.

Она всхлипнула и зарыдала пуще прежнего.