В таверне Петра прибавилось на одного посетителя и убавилось на два кувшина.

Виктор пришёл затемно, сел напротив хозяина, молча выложил монету. Пётр так же молча принёс сивухи. Слова понадобились им только после третьей кружки.

— Житья совсем не стало, — сказал наконец Пётр.

— Не стало, — согласился Виктор.

На этом фундаменте разговор и выстроился.

— Ты пойми, — Пётр наклонился через стол, дыша перегаром и обидой, — у меня же дело было! Крепко стояло! Постоялый двор, проезжие, медяшка к медяшке… И тут на тебе. Приехали, обосновались. Шаурма ихняя, котлетни… Вся деревня там! Ты сегодня видал? А у меня за вечер один барон, да и тот в долг!

— А у меня, думаешь, слаще? — Виктор мрачно уставился в кружку. — У меня таверна была на весь тракт известная. Люди с двух баронств заезжали. Семья была, уважение. Я Самсона в честном бою положил, слыхал про это? Во-от… А теперь что? От таверна одни стены остались. К Варваре все ходят. Жена от горя высохла, сына… — голос его сел. — Сына охотники увели. Где он, неведомо.

Виктор грохнул кружкой о стол.

— И знаешь, с чего всё началось? С Макса. Как этот приблуда у меня завёлся, так всё наперекосяк и пошло. Мария верно говорит: ведьмино отродье, оно счастья не приносит. Мне жизнь порушил и укатил. Теперь, гляди-ка, живёт здесь припеваючи! Полный зал, панда у него, толстосумы вокруг хороводы водят!

— Во-во! — подхватил Пётр с готовностью человека, нашедшего наконец виноватого. — И мне всю торговлю порушил! Он же с Николаем заодно, одна шайка! Ты глянь, как складно выходит: тебе жизнь поломали в Дубовом яру, пришли сюда и мне поломали.

— Разрушители, — веско произнёс Виктор.

— Разрушители жизней! — Пётр воздел палец.

Выпили за меткость формулировки, потом за старые добрые времена, потом за то, чтоб им всем там икалось.

Со стороны поглядеть, сидели два немолодых мужика в пустой тёмной таверне, среди мышиного шороха и копоти, и старательно, кувшин за кувшином, убеждали друг друга, что во всех их бедах виноват кто угодно, кроме них самих. И чем больше пили, тем стройнее выходила картина мира, тем слаще была общая обида и тем меньше хотелось вспоминать, как оно было на самом деле.

Идиллию разрушила Дарья, жена Петра.

Она влетела в зал, простоволосая, с трясущимися губами, прижимая к груди недочищенный горшок, и с порога зачастила:

— Пётр! Пётр, там у барона… плач какой-то женский, девичий даже. Я бельё снимала, слышу… Я подойти хотела, глянуть, а там воин! Отшвырнул меня, ирод, вон, руку глянь! И говорит: ещё сунешься — отхватишь, и смотри у меня, не вякай!..

Пётр даже не привстал.

— И чего ты полезла? — он досадливо поморщился. — Тебе что, больше всех надо? Большие господа гуляют, им самим виднее, кто у них там плачет и почему. Наше дело — вовремя алкоголь поставлять, да кормить. Иди… горшки домывай.

Жена смотрела на него с недоумением. Глаза ее погасли, привычно скрывая накипевшие чувства. Она повернулась к выходу.

И тут заскрипела лавка, отодвинутая Виктором.

В Викторе вспыхнуло нечто, что, казалось, давно истёрлось под гнётом суровой жизни. Он в первую очередь был воином.

Хмель не ушёл, он по-прежнему качал пол под ногами, но это лишь детали. А поверх хмеля проступало кое-что, что было важнее обид, сожалений и чувства общего упадка. То, что не пропьёшь даже за десяток лет беспробудного пьянства.

То, что не сгорело вместе с таверной, не ушло с сыном, не съёжилось под жалостливыми взглядами соседей.

Там, у барона, плакала девчонка. А воины никого не подпускали.

Всё остальное разом стало мелким и далёким, как осадок на дне кружки.

— Кто там может плакать? — глухо спросил Виктор, ни к кому не обращаясь. — Пойдём разберёмся.

— Виктор! — Пётр вцепился ему в рукав. — Ты сдурел? Сядь, это ж барон! У него воины! Тебе что, больше всех…

Виктор легко высвободил руку.

— Не больше всех, — сказал он, — но и пройти мимо нельзя.

И пошёл к двери. Шатнулся на пороге, приложился плечом о косяк, выправился и ступил в тёмный коридор.

Пётр остался сидеть. Хотел крикнуть вслед, но промолчал. Налил себе ещё, расплескав половину, и забормотал под нос, мол он-то тут при чём, он человек маленький, у него семья, ему завтра барона завтраком кормить…

* * *

Тонкий и придушенный плач Виктор услышал издали. И мужские голоса, ленивые, с гаденьким смешком.

В полумраке проступили силуэты: двое воинов. Широкие спины, кожаные доспехи. Стоят у запертой двери, привалившись к стенам и обсуждают что-то. А из-за двери слышится плач, и чей-то издевательский смешок.

— Не лезь, — бросил один из воинов, даже не оборачиваясь, — иди куда шёл, мужик. Не твоего ума.

— Не подходи, — лениво поддержал второй. — Тут господин гуляет.

Что-то знакомое почудилось Виктору в этой ленивой наглости. Кровь толкнулась в виски горячей волной, смывая остатки хмельной мути.

— Да я вас всех здесь и положу.

И пошёл вперёд.

Первый воин всё так же лениво шагнул наперерез и напоролся на удар. Вспыхнувший огнём кулак Виктора врезался ему в скулу. Воина с грохотом впечатало в стену. Он тут же сложился как мешок картошки.

— Э!.. — другой воин не смог договорить: второй кулак впечатался ему под рёбра, согнул пополам, а колено довершило связку.

В коридоре разом стало тесно и громко. Кто-то зарычал, кто-то застонал, а из соседних дверей появились еще трое. Дальше будет веселее.

А драка пошла всерьёз.

Третий воин не полез под кулаки, а нырнул в ноги, подсёк. Виктор опомниться не успел, как пол ударил в спину, вышибая дух. Сверху тут же навалились. Виктор взревел, сгрёб кого-то за шею, начал душить, молотя свободным кулаком куда попало; светящиеся костяшки с шипением встречали то кожу доспеха, то живую плоть. Кто-то вцепился Виктору в волосы, он мотнул головой и неглядя, врезал пяткой, попал в голень и, судя по вою, попал хорошо.

Воины у барона оказались не самые сильные. Был бы Виктор трезв, он бы, пожалуй, и положил их. По одиночке ни один из этих наёмных псов ему в подмётки не годился, и воины это быстро поняли. Но их было много, а Виктор был пьян, слеп от ярости и совершал ошибки, за которые в молодости сам бил по рукам новобранцев. Открывался, бил со всей дури туда, где уже никого не было, забывал защищать спину.

Когда он попытался подняться, один из воинов набросился со спины. Крепкий локоть захлестнул горло, второй повис на правой руке, третий на левой, четвёртый тот, которому досталось первому, страшный, с заплывающим глазом налетел, принялся жестоко и расчётливо бить в корпус.

Мир Виктора сузился до багровых вспышек и ударов.

Сквозь звон в ушах донеслось шарканье и сытое сопение:

— Да что вы… ик… шумите? — барон Джозеф показался в проёме, покачиваясь и щурясь в темноту. — У меня тут такая красотка, а я свои мысли не слышу… ик… что у вас тут за крик и гам…

— Вот, ваша милость. — Воин с заплывшим глазом сплюнул красным. — Человек тут. Помешать вам хотел.

Джозеф приблизил мутное лицо. Оглядел придушенного Виктора без всякого интереса:

— Помешать? Мне? — он икнул и махнул перстнями. — Так наподдайте ему. Только… не здесь. Не мешайте.

И побрёл обратно, захлопнув дверь. Из-за двери можно было расслышать, как он бормотал, что в этой дыре ни выпить, ни погулять, да еще и сплошное хамьё.

Виктора поволокли во двор.

Он не сдался и там. Уловил миг, когда хватка чуть ослабла, рванулся, сбил одного подсечкой, второму въехал локтем снизу вверх, разбив губы в кашу. Выдержал пинок в рёбра, задохнулся, но поймал бьющую ногу под колено, крутанул, повалил противника и тут же упал сверху. Принялся молотить, вкладываясь в каждый удар…

«Знал бы я, старый дурак, что меч нельзя оставлять ни на день, ни на час», — ворочались в голове тяжёлые мысли.

Воин без меча и без трезвой головы, это просто немолодой мужик против четверых наёмников.

Его сдёрнули с упавшего и стали бить сапогами уже толпой, вымещая гнев и злобу.

Он ещё какое-то время закрывался, а потом, после удачного удара сапогом в висок, перестал.

— Слышь… может, хватит? — донеслось сверху. — Убьём ведь.

— По хрен! — второй голос шепелявил и булькал. — Он мне жуб сломал! Жуб!

— А мне глаз подбил… Если сдохнет, я плакать не стану.

Но человека в отключке бить не интересно. Только ноги отбивать. Вялые пинки продолжались еще минут пять, но вскоре воинам надоело.

Пётр, выбравшись-таки во двор, топтался у угла, в тени. Один раз он набрался духу и вякнул что-то вроде «мужики, может, не надо бы…»

— Забейся в угол, молчи и на глаза не показывайся. А то будешь следующим.

Пётр зажался. А потом ушёл в свою тёмную таверну, забился за стойку и стал торопливо напиваться дальше, чтобы поскорее перестать слышать глухие удары со двора.

Когда воины закончили, Виктор остался лежать на утоптанной земле: избитый до потери сознания, лицом в остывающую пыль.

До утра он не пошевелился.

* * *

Калаган резко проснулся, будто его окатили ледяной водой.

Мгновение он лежал в темноте, слепо глядя в потолок и слушая бешеный стук собственного сердца. Потом понял, что его разбудило, и сел рывком, сбросив одеяло.

Очень мощное, и очень грязное возмущение энергии прокатилось по округе, и ударило по его отточенному чутью. Где-то недалеко проводили тёмный ритуал. Ритуал жертвенный и кровавый, из самых мерзких. И не где-то за тридевять земель, а прямо под боком!

Да что в этой деревне творится⁈

— Подъё-ём! — Калаган вылетел в коридор, на ходу натягивая одеяние, и заколотил в двери бойцов. На этот раз не забавы ради, а всерьёз. — Подъём, гвардия, к оружию! Живо, живо!

Дом наполнился грохотом, руганью и звоном железа. Из комнат вываливались полуодетые гвардейцы: кто в нагруднике на голое тело, кто с мечом и в одном сапоге.

— Что стряслось?

— Что за пожар?

— Ночь на дворе! — купец Володимир высунулся из своей комнаты, кутаясь в плащ, лицо у него было мятое и несчастное. — Какие «подъёмы» среди ночи, побойтесь Солнца!..

— Вот именно — ночь! — рявкнул Калаган, и от его голоса купца сдуло обратно за дверь. — Самое время для тёмных сил! Рядом с деревней только что провели жертвенный обряд. Я его хребтом почуял! По горячим следам надо брать, пока след не остыл! Пошевеливайтесь!

Айвен бесшумно возник рядом, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Направление? — только и спросил он.

Калаган задумался, завертел головой.

— На юго-западе. Судя по всему, за опушкой, в лесу, — Калаган на миг прикрыл глаза, ловя послевкусие чужой волшбы, и его передёрнуло. — Там много крови. И что-то ещё… не пойму… Но оно расходится в стороны и движется…

— Движется? Куда? — вновь подал голос купец из-за приоткрытой двери.

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

— Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку…

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

— К бою! — гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом — тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё — изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе тоже. Останавливала только смерть, да и та не с первого раза.

Гвардия Грегора держалась, сказывалась выучка, строй, годы муштры. В первые же минуты, на неожиданности и злости, четверо изменённых легли под мечи. Но и двое гвардейцев уже осели наземь: один зажимал разодранную от плеча до локтя руку, второго оттаскивали за строй с прокушенным горлом.

Строй пятился к плетням, укорачивался, огрызался и таял.

Трое изменённых, почуяв слабину на левом фланге, проскользнули мимо стелющимися скачками, вдоль плетней, к крайним дворам. Туда, где в окнах заметались огни и принялись голосить бабы.

И там их встретили.

Фабий выскочил из ворот своего двора, когда первая тварь уже перемахивала соседский плетень. Староста был в исподней рубахе, в наспех натянутых сапогах, но в руках его лежал старый кузнечный молот.

— Куда⁈ — рявкнул он, шагнул наперерез и мощным ударом снёс врагу голову с плеч.

За его спиной хлопнула дверь, и во двор, задыхаясь, вывалился Назар с рогатиной.

— Фабий! Сейчас мы их!.. — прорычал старик и тут же закашлялся.

— Нет, Назар, ты своё уже отвоевал. Тебе восстанавливаться надо. Я сам.

— Да ты ж, дурень, староста, тебе ли…

— Вот именно, — Фабий перехватил молот двумя руками, и голос его вдруг стал твёрдым. — Не дело мне в стороне отсиживаться.

Фабий пошёл на следующую тварь.

Первый удар он помнил, а потом всё смешалось. Молот, описав дугу, встретил бросившееся на него тело с хрустом ломаемых костей. Тварь отлетела, забилась. Вторая прыгнула сбоку. Фабий принял её на замах, покатился по земле вместе с ней, воняющей гарью и гнилью. Оказался сверху и принялся бить в лицо врага рукоятью, торцом, кулаком, пока красные угли перед его лицом не потухли.

Фабий устало отодвинулся от поверженного и принялся оглядываться в поисках нового противника.

Староста с удивлением обнаружил, что горячка боя не спасает его от тяжёлых мыслей. Даже сейчас, будучи на расстоянии взмаха молота от смерти, Фабий думал о Варваре.

Сестра кричала с самого утра. С того часа, как инквизитор дожёг гримуар и провёл свой ритуал. Варвара не переставая орала, на одной ноте, страшно и бессмысленно, билась в руках воинов, кусалась и даже на него не реагировала.

Потом подуспокоилась, но не перестала подвывать.

Варвару держали привязанной к кровати в её доме. С ней сидела Марта, она единственная смогла выдержать этот вой. Фабий просидел под её дверью до обеда, слушая крики, и ничего не мог сделать. Да и всю ночь не сомкнул глаз, так и глядел в потолок, слыша её охрипший голос. Хотя на самом деле, до его дома шум не доносился.

Когда деревню поднял гул боя, он с облегчением схватился за молот.

Где-то на самом дне души, под страхом и злостью, шевельнулась гадкая мысль: а может… может, ей лучше было бы умереть? На костре, разом. Чем вот так кричать.

Он ненавидел себя за эту мысль. И, может, потому поднялся на ноги и побежал навстречу следующей твари.

Третий изменённый до Фабия не добрался, на него, презрев запрет, всё-таки насел Назар с рогатиной, пригвоздил к плетню и держал, ругаясь чёрными словами, пока подоспевший гвардеец не снёс твари голову.

— Кому сказано было: сиди! — прохрипел Фабий, поднимаясь с колен.

— А кому сказано было не геройствовать? — огрызнулся старик, хоть его голос и был слабым.

Препираться дальше им не дал яркий солнечный свет.

— Это что же, уже рассвет?

— Да не должен…

Калаган выступил вперёд, прямо навстречу врагу.

Он вышел перед строем: один, без щита, в белом одеянии, что светилось в лунной тьме. Губы его шевелились, роняя слова древнего заговора, которые звучали будто треск углей.

Свет родился прямо из груди инквизитора, из его ладоней и запрокинутого лица. Он разлился вширь тёплой, густой волной. Ночь отпрянула. Трава вспыхнула росой. Тени изменённых метнулись по земле, длинные и корчащиеся.

А сами изменённые закричали.

Впервые за весь бой они издали звук, но лучше бы молчали. Свет обжигал их. Там, куда падало сияние, их плоть шла волдырями, плыла, как воск у огня, дымилась серым. Красные глаза лопались искрами. Твари шарахнулись от света, налезая друг на друга и покатились назад к лесу, скуля и плавясь на бегу.

— За ними! — голос Калагана громыхнул над полем. Это был голос той самой инквизиции, чьим именем пугали детей баронства. — Не дать им уйти! Никого не оставлять в живых, ВСЕХ ПЕРЕБИТЬ!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, отбивая ритм. По клинкам гвардейцев побежал белый огонь. Сталь загудела, окутавшись сиянием, и следующий же удар показал работу инквизитора.

Гвардейский меч, вязнувший в тёмной плоти после удара, теперь рассекал её, как раскалённый нож масло, и раны от него не срастались, а горели.

Гвардейцы, которых только что теснили к плетням, теперь гнали воющие, дымящиеся остатки стаи через луг, и каждый светящийся клинок собирал жатву. Айвен с невозмутимым лицом неспешно шёл через побоище, добивая корчащихся тварей коротким тёмным кинжалом. Без огня и сияния, быстрыми и точными движением.

Калаган стоял посреди поля в столбе собственного света и улыбался.

Вот она, настоящая работа.

И вдруг он замер.

Улыбка сползла с лица. Инквизитор вскинул голову, точно гончая, поймавшая след, и медленно повернулся к лесу.

— Связь… — прошептал он.

— Что? — Айвен мгновенно оказался рядом.

— Связь! — Калаган почти кричал, и глаза его горели не хуже святого пламени. — Я чувствую нить, жилу, что тянется от этих тварей к тому, кто их сотворил! Она была скрыта всё это время, а сейчас открылась. Он рядом, Айвен! Хозяин рядом, я его чую! Идём!

Калаган ломился через кустарник, не разбирая дороги, и свет вокруг него бежал по веткам.

* * *

А на дальнем краю поля, в чернильной тени опушки стоял Зеон и смотрел, как рушится его ночь.

На этот раз он провёл иной ритуал. Лишил миньонов разума, оставив только желание подчиняться и звериную силу.

Начиналось всё прекрасно. Его псы, по другому их не назвать, накатили на деревню, и деревня заверещала: заметались огни, забились в домах бабы, засуетились людишки. Откуда-то выскочил десяток воинов при железе — Зеон только усмехнулся: гвардейцы, надо же, откуда в этой дыре гвардейцы? Но десяток против тридцати ночных тварей — это даже не закуска, их просто сомнут.

А потом над полем встало солнце.

Зеон смотрел, как плавятся его псы. Как выгорает вся сила, купленная сегодняшней кровью. Весь его ночной легион превратился в неуправляемое стадо.

Он стиснув зубы смотрел, как белое пламя бежит по чужим клинкам. Ярость поднималась в душе, глаза наливались кровью, пальцы сами плели боевые печати. Ещё немного, и он бы шагнул туда, в свет, наплевав на всё…

— Всё.

Тихий и надтреснутый голос прозвучал за спиной.

Зеон обернулся. Герон пятился от него мелкими шажками. Лицо старого помощника было белым в свете луны.

— Всё, Зеон. С меня хватит, — Герона трясло, но его голос набирал силу с каждым словом, будто прорвало плотину, которую он держал годами. — Я больше не хочу смертей. Не хочу видеть этих тварей. Не хочу смотреть, как ты режешь парней, которые тебе верили, и поишь их кровью! И знаешь, что я тебе скажу напоследок?..

— Герон, — тихо, почти ласково произнёс Зеон.

— Ты неудачник! — выкрикнул Герон ему в лицо. — Ты всё время проигрываешь! Дубовый Яр… Тебя побили старики! Отшельник сбежал, пёс порвал! А теперь погляди туда, — он ткнул трясущейся рукой в сторону пылающего поля, — вот чем кончается всё, к чему ты прикасаешься! Ты проклят, Зеон! Прок…

— Почему ты не сказал мне этого раньше? — перебил Зеон.

Голос его был уже другим. Ярость схлынула, а на её месте осталась холодная злость. Так было даже страшнее.

— Сказал бы раньше — не пришлось бы убивать хорошего воина.

И он бросился на своего помощника.

Но Герон, как выяснилось, ждал этого давно. Он понимал, что однажды так может выйти, потому что хорошо знал Зеона и его норов.

Старый помощник рванул ворот, и сорвал с шеи амулет, купленный когда-то за огромные деньги. Не до экономии, когда думаешь о спасении своей жизни.

В его кулаке вспыхнул свет, когда Герон встретил своего босса. Удар вышел знатный.

Сгусток рыжего пламени врезался Зеону в грудь в упор, швырнул его спиной на сосну, кора брызнула щепой. Будь Зеон на ранг ниже, ему бы пришёл конец. Но четвёртый ранг значительно повышает живучесть.

Зеон не отошёл от прошлой стычки. Плечо, пробитое болтом, рвануло болью, разодранное лунопсом бедро только-только затянулось плёнкой, но через неё стала сочиться кровь.

Зеон взревел, оседая на колено.

Герон прыгнул на него с кинжалом наперевес. Вцепился, повалил, и они покатились по хвое, рыча и ломая друг друга.

Зеон тут же выбил кинжал, и они принялись бороться, но в нём было слишком много сил.

Герона хватило не на долго. Пальцы старого помощника, обдирая ногти, скребнули по груди Зеона, нашарили шнурок…

Рывок.

Амулет забарьерных слетел с шеи Зеона и упал в хвою.

Зеон тут же ощутил чей-то пристальный взгляд, что тянулся из-за деревьев.

В это самое мгновение инквизитор ордена Солнца вскинул голову. Завеса, скрывавшая Зеона исчезла.

— Сдохни… — прохрипел Герон, неверно истолковав поведение Зеона. Он навалился и вцепился в шею бессмертного, — сдохни, проклятый, хоть одно доброе дело…

Договорить он не успел.

Зеон был ранен, обескровлен и взбешён, но он был бессмертным, а Герон, при всей своей отчаянной решимости, остался тем, кем был всю жизнь: не самым сильным воином. Пальцы Зеона сомкнулись на его горле и сжались. Герон забился, засучил ногами по хвое и затих. Голубые искры отражались в его остановившихся, вылезших из орбит глазах.

Зеон разжал руки, сбросил с себя мёртвое тело. Несколько секунд лежал, глядя в чёрные кроны и хрипло дыша.

Потом перекатился, нашарил в хвое свой амулет, сорвал заодно с шеи Герона его побрякушку (пригодится) и, шатаясь, поднялся. Он надел камень забарьерных обратно; тот лёг на грудь привычным ледяным пятном, и мир вокруг чуть притух, завеса вернулась.

Зеон оглядел себя: плечо горит, рана на бедре снова открылось, штанина набухает тёмным. Грудь обожжена, рёбра при вдохе отзываются хрустом. Весь в своей и Героновой крови вперемешку.

Но жив и амулет на месте.

За спиной хрустнула ветка.

Зеон обернулся.

Из подлеска, раздвигая ветви, на прогалину вышли двое. Первый в белом одеянии, светящемся в темноте собственным ровным светом, с золотым солнечным диском на груди. Второй серый, неприметный, скользил следом бесшумно, как тень первого.

Инквизитор ордена Солнца стоял и смотрел на залитого кровью человека у свежего трупа.

Зеон, лёжа у трупа, смотрел на инквизитора.

Пауза затянулась.

— Добрый вечер, — сказал Калаган.

И лучезарно улыбнулся.