Я как раз собирал корзину для раненых: горшок борща, укутанный в полотенце, стопка шаурмы, пара бургеров и бутыль взвара, когда с улицы донёсся скрип телеги и зычное:

— Хозяева на месте? Принимайте заказ!

В дверях, отдуваясь, возник Сидор, плотник. За его спиной на телеге громоздились новенькие столы, светлые, гладко оструганные, ещё пахнущие свежей древесиной.

— Ещё четыре стола, как договаривались! И лавки к ним, — плотник хлопнул ладонью по столешнице. — Принимайте, пока не передумал и себе не оставил.

Мы с Николаем и подоспевшими Сычом с Хорем быстро перетаскали мебель в зал. Народ радостно потеснился, освобождая место. Сидор ходил следом, оглаживал свою работу и довольно цокал языком.

— А Павел где? — спохватился он. — Обещался зайти, помогать. Всё нет и нет его. Неужто после битвы отсыпается?

— Он у Елены, — сказал я.

Плотник крякнул и расплылся в ухмылке:

— Ишь какой настырный парень. Неужто добился-таки?

Я комментировать не стал. Но Сидор понял как хотел, судя по тому, как довольно закивал.

Тут его взгляд упал на стол у окна. Туда, где на мешковине покоился наш трофей в виде головы рогатня.

— Мать честная! — плотник аж присел. — Это что ещё такое?

— Точно! — я хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл. Николай, гляди, какой трофей нам Сыч с Хорем привезли!

Николай подошёл, откинул мешковину и брови его поползли вверх. Он медленно обошёл голову рогатня кругом, тронул витой рог.

— Неужто тот самый?

— Он и есть! — гордо пророкотал Сыч. — Тот самый, которого вы с Павлом побили!

— Я его обработал по всей науке, — не без гордости заявил Хорь, — теперь хоть сто лет провисит.

Николай смотрел на голову, и по его лицу пробегали тени. Воспоминания о той охоте, надо думать, были не самыми безмятежными.

И тут меня осенило окончательно. Я ведь весь день ходил вокруг этой мысли.

— Слушайте… А давайте таверну так и назовём. «Сытый рогатень».

Стало тихо. Николай повернулся ко мне.

— Сытый?

— Ну а какой же ещё? — я развёл руками. — Погляди на зал. Здесь все сытые. Даже рогатень будет сытый — вон какая морда довольная. А голову повесим вон там, — я указал на толстую балку, что нависала аккурат над большим столом. — Чтобы каждый гость видел.

Секунду все переваривали. Потом Сыч захохотал так, что задребезжали кружки. Зал подхватил.

— «Сытый рогатень»! — Сидор аж прослезился. — Ох, хорошо! А я вам тогда вывеску выточу! Дубовую, с узором! — Он загорелся на глазах: — И Павлу скажите, чтоб поторопился, у меня идей куча! Очень уж он меня заразил своей работойидеями. Я теперь сам спать не могу, всё хочется что-то этакое сделать!

— Успеется, — улыбнулся Николай. — А сейчас присядь да поешь.

Я налил плотнику полную тарелку борща, положил сверху щедрую ложку сметаны, аж у самого слюнки потекли, красота! Затем собрал ему бургер, или правильно сказать котлетень.

Сидор попробовал борщ. Замер. Посмотрел на тарелку так, будто она с ним заговорила. Потом взялся за бургер и дальше только мычал, размахивая свободной рукой: то ли восторгался, то ли призывал всех в свидетели.

А я подхватил корзину с едой для Елены, Павла и Волоха, предупредил Николая, что скоро вернусь, и вышел во двор.

* * *

Вечерело.

Небо над лесом наливалось медью, из труб тянуло дымом, где-то мычала недоеная корова. Я шагал к калитке, и тут краем глаза заметил рыжий хвост.

Панда, сжимавшая в зубках пучок моей травы, воровато оглянулась. Засекла меня и нырнула в кусты за домом.

Так-так.

Я поставил корзину и двинулся следом, стараясь ступать тихо. Обогнул угол дома, раздвинул ветки…

Ника сосредоточенно копала передними лапами. Рядом с ямкой лежал пучок бодрянки, которую я не досчитался в запасах.

— Ты что делаешь? — не выдержал я.

Панда подпрыгнула, но добычу не бросила. Наоборот, торопливо запихала пучок в ямку и принялась загребать землёй.

Я уже набрал воздуха, чтобы высказать, что думаю о переводе ценных ресурсов, но осёкся.

Пригляделся.

Передо мной была самая настоящая грядка, да, кривая, но грядка. И из взрыхлённой земли уже пробивались ростки.

Ника перетаскала сюда травы из моих запасов и посадила. Устроила себе маленький тайный огородик с вкусняшками, чтобы хозяин не отобрал.

— Ты хоть понимаешь, сколько редкоцвета зря перевела? — спросил я со вздохом.

Ника невозмутимо посмотрела на меня и продолжила утрамбовывать землю. Через связь пришло что-то спокойное и упрямое: «Так будет больше.»

И ведь не поспоришь. Если приживётся, то у нас под боком будет собственная плантация редких трав. Панда-агроном, блин. Докатился. У меня руки не доходят, теперь Ника мои нереализованные планы претворяет в жизнь.

— Ладно, — вздохнул я, — я тебе доверяю. Только сама есть не забывай, огородница. И поливать это всё надо, между прочим. И запасы мне хоть какие-то оставь.

Ника закончила свои дела, отряхнула лапки и в два прыжка взобралась на меня. Привычно устроилась на плече, обвив шею хвостом, и вопросительно поглядела на меня, мол, чего ждём?

Я подобрал корзину и зашагал к дому Елены.

* * *

Уже у самого забора травницы я услышал голоса и притормозил.

— … тебя сюда отправили лечиться, вот и лечись. Иди уже.

Голос Елены строгий, но не злой.

— Может, я помочь тебе хочу, — невозмутимо ответил ей Павел.

— Я и сама со всем прекрасно справлюсь.

— Ну… теперь у тебя я есть. И я могу помочь.

Пауза. Я прямо увидел, как у Елены поднимаются брови.

— С чего это ты у меня «есть»? Я ни о чём таком не просила.

— Теперь буду с тобой всегда. Буду помогать и защищать.

Я замер с корзиной у забора, чувствуя себя последним негодяем, но уйти уже не мог. Да и, честно говоря, не хотел.

— Ты вообще понимаешь, с чем хочешь связаться? — голос Елены стал жёстче, в нём зазвенел лёд. — Меня всю жизнь ведьмой клеймят. В случае чего, и ты попадёшь. Вместе со мной на костёр отправят.

— Пусть только попробуют подойти, — спокойно произнёс Павел.

— Да ты видел меня два дня! Ты меня совсем не знаешь! Я… — она запнулась, и следующие слова прозвучали тише, глуше: — Я почти на пороге одержимости, Павел. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я затаил дыхание.

Павел ответил не сразу. А когда ответил, то голос его был спокойным и твёрдым, без единого намёка на сомнения:

— Меня это не пугает. Неважно, какая ты. Я буду поддерживать тебя и защищать. Я пока не знаю как, но помогу с этим справиться. Вместе у нас точно получится.

— Ой, небо… — Елена то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Да я старая дева давно. Нашёл бы себе кого помоложе. Кому я такая нужна…

— Мне нужна.

Я мысленно поаплодировал.

Долгая пауза. Потом Елена, уже обычным своим командирским тоном, будто захлопнула приоткрывшуюся дверцу приказала:

— Всё, иди, тебе лежать положено. Иначе прогоню!

— Ну, я пока с Волохом побуду, посмотрю, может ему помощь нужна, — покладисто отозвался Павел. — Но буду поглядывать в твою сторону. Если что, обращайся. Я рядом.

Скрипнула дверь. Я выждал десяток секунд, погромче потоптался у калитки. Мол, только подошёл, и заглянул во двор.

Павел как раз ковылял к дому, увидел меня, кивнул.

— Как тут у вас? — спросил я.

— Нормально, — Он повёл плечом и добавил с непередаваемой серьёзностью: — Охраняю Елену.

— Охраняй, охраняй, — я протянул корзину. — Вот вам еда. Борщ ещё горячий, ешьте сразу. Выздоравливайте, и не переживайте, у нас там всё в порядке.

Про то, что приехал Сыч, я говорить пока не стал, хотя слова и вертелись на языке. Пускай Павел приходит в себя, не до гостей ему. Да и Сычу знать, где плотник, пока не стоит. Не хватало ещё, чтобы он на радостях сюда завалился и нос к носу столкнулся с Волохом. Объясняй потом…

Из-за дома донёсся голос Елены. Судя по интонациии, она была на грани:

— … и куда мне это всё девать? Илья! Я просила сердце, печень и желчь! А это что? Это чьи кишки? Зачем мне столько кишок?

— Так это… в хозяйстве сгодится! — бодро отвечал Илья. — Кишки — они завсегда…

— А желудок? Он же с бочку! Куда мне его деть прикажешь?

— Ну, не выбрасывать же добро…

— А лёгкие! Кто мне привёз лёгкие?

— О! Лёгкие я себе заберу, — обрадовался Илья, — на меха. Представляешь, какие меха для горна выйдут? Броненосьи! Век сносу не будет.

Я решил в этот разговор не встревать. Помахал Павлу, свистнул Нике, которая брезгливо обнюхивала гору требухи, и ретировался за калитку, давясь смехом.

* * *

Когда я вернулся, таверна гудела, как улей на медосборе.

С обеда еды осталось с запасом, можно было не вставать к печке, и я впервые за этот безумный день позволил себе просто присесть. За стол к друзьям, как обычный человек.

Вскоре подтянулись Анатолий с Ильёй, и вся компания расселась за новыми столами Сидора: Николай, Сыч, Хорь, Анатолий, Георгий с Вероникой, Владислав, Глафира, тут же крутился Генка, у стены наигрывал Ратибор. Травили байки, ржали, стучали кружками со взваром.

Владислав как раз в лицах рассказывал Сычу историю своего величайшего коммерческого провала:

— … и я ему: медью, по весу. Представляешь? Он худой, лёгкий, думал, дёшево отделаюсь. А он ни в какую. Я тогда серебро предложил. Опять не согласился! Я уже до золота дошёл…

— Если бы ты сразу золото предложил, может, они бы и согласились, — невозмутимо вставил Георгий, отпивая взвар. — Скупец ты, вот в чём беда.

— Вот я глупый! — Владислав горестно хлопнул себя по ляжкам, и вся компания грохнула смехом. — Ну ничего. Ничего! Я вам вот что скажу: если я в эту деревеньку столько золота вложу, за сколько собирался купить повара, она у меня живо городом станет. Я здесь настоящий замок отгрохаю! Вся столица сюда переедет, потому что где ещё такой замок и такая кухня.

Смеялись все. А у меня внутри шевельнулось интересная мыслишка. Владислав, конечно, шутил. Но с этим человеком, кажется, можно иметь дело. Кто знает… может, именно благодаря этому знакомству, я выстрою здесь свою империю. Ничуть не хуже той, что я видел в Москве.

Глафира тем временем взяла Сыча в оборот по всем правилам осадного искусства: подкладывала ему пироги, подливала взвар и глядела маслеными глазами.

— А вот и сын мой, Геночка! — она поймала пробегавшего Генку за плечо и развернула к Сычу, как товар лицом. — Максу помогает! Такой помощник растёт, золото, а не мальчик!

— Мам! — Генка залился краской и вырвался.

Разговор понемногу свернул на ночлег.

— Я, пожалуй, к Петру пойду, — Сыч поскрёб в бороде. — Заодно с Виктором переговорю, негоже ему одному куковать.

— Вот ещё! — Глафира фыркнула так, что колыхнулось пламя в лампе. — У Петра этого оставаться, деньги ему ещё платить! У меня места хватит, целая кровать отдельная пустует. И перина пуховая.

Сыч поперхнулся взваром.

— Можно и у нас, — дипломатично предложил Николай, пряча улыбку в усы.

— У вас тесно, столько людей сюда набили! — отрезала Глафира. — У меня посвободнее будет.

— Хорь, — подал голос Сидор, — а ты давай ко мне. У меня целая комната пустая стоит, отдельная. И стружкой пахнет — спать будешь, как в лесу.

— Добро, — степенно согласился Хорь.

— Но с условием, — Николай поднял палец, — завтракать все приходите сюда.

— А как иначе-то! — захохотал Сыч, косясь на Глафиру с опасливым уважением.

Я откинулся на стену и просто смотрел.

На добродушного Николая, который наконец-то улыбался без тени заботы на лице. На мирного Анатолия, что-то втолковывавшего Илье про закалку. На Сыча, которого Глафира держала под прицелом, и деваться ему было решительно некуда. На Веронику, украдкой скармливавшую Нике кусочек пирога. На Генку, засыпавшего на ходу, но не желавшего уходить.

Ещё две недели назад я пугливо жался у рабочего стола в полусгоревшей таверне и слушал чужие рассказы о былых подвигах, раскрыв рот, удивляясь одной только аутентичности происходящего.

А теперь я сидел за этим столом, и был частью этих историй. И мне самому было что рассказать: про Змея, про крысоволка, про броненосов, и люди слушали. В том числе те, кто недавно на полном серьёзе обсуждал, не спалить ли нашу таверну. Теперь они смотрели на меня другими глазами.

Прекрасный день. Длинный, как год, страшный местами до икоты, и всё-таки прекрасный. Даже баронет Джозеф не сумел его испортить.

Хвала Владиславу, что появился, наелся и помог разрешить назревавший конфликт.

Интерлюдия 5

У Петра было тихо, темно и пахло чем-то прокисшим.

Пахло, если разобраться, много чем: старым жиром, сырой золой, мышами под полом и затхлостью.

Редкие лампы коптили, по углам залегли тени. За весь вечер в таверну не заглянул никто из старых знакомцев, вся деревня гуляла нынче у Николая. Пётр старался не думать об этом, но гул чужого веселья долетал даже сюда, через полдеревни, и каждый взрыв далёкого смеха злил.

Зато у него остановился важный гость со свитой. Целый барон.

Барон Джозеф восседал за лучшим столом (за единственным, который не шатался) и заливался дешёвой сивухой.

— Вот у тебя я понимаю кухня, и готовишь ты как надо, — хмыкнул Джозеф.

На столе остывала тарелка щей, подёрнутых сизой жирной плёнкой. Но к еде он так и не притронулся. Зато кувшины сменялись исправно, и с каждым кувшином барона развозило всё больше.

— Спасибо, стараемся для вас, — раболепно поклонился Пётр.

— Не-ет, Пётр… — Джозеф погрозил пальцем куда-то в пространство между лампой и потолком. — Вот у тебя всё как надо. У тебя по-ни-ма-ние. Уважение. А там… — он махнул рукой в сторону невидимой отсюда таверны Николая и едва не уронил кувшин; Пётр поймал его на лету. — Там дрянь и помои! Хамьё сплошное!

— Истинно так, ваша милость, истинно так…

— Нет, ты послушай! — баронета несло. Обида, копившаяся весь день, требовала выхода, а слушатель попался идеальный: поддакивающий и наливающий. — Я к ним со всей душой! Я, можно сказать, честь им оказал! Целый барон в их сарай пришёл! А они? Мечи на стол мечут! Смерды! Сотник он, видите ли… десятник… Да я таких десятников!.. — он стукнул кулаком, и щи плеснули через край. — А толстяк этот? Ты видал толстяка? Расселся, туша, и мне… Мне! Указывает, где сесть и что есть! Ты, говорит, поешь и будь благодарен! Я⁈ Благодарен⁈ Да мой род…

Он задохнулся, побагровел и потушил возмущение половиной кружки.

— И ведь главное, за что?.. — продолжил он, размазав рукавом влагу по подбородку. — Я ж по закону всё. По праву! Земли спорные? Спорные. Стена выросла? Выросла. Пошлину собирать кому-то надо? Надо! А они… Все против меня. Всю жизнь так. Отец с дорогими братцами ждут не дождутся, когда… — он осёкся, мутно глянул на Петра и погрозил ему пальцем: — Ты не слушай, наливай.

— Наливаю, ваша милость, наливаю…

— Во-от. Ты — хороший мужик, Пётр. Правильный. И готовка у тебя… — барон покосился на нетронутые щи и не моргнул глазом, — … что надо готовка. Не то что у них там. У них там эта… шаурма. Котлетни ихние. Гадость! — он рыгнул и мечтательно причмокнул. — Сочная, зараза… но гадость.

Пётр кланялся, поддакивал, подливал — и ненавидел себя за каждый поклон. Где-то на дне души скреблось противное, мелкое: вот до чего дожил. Единственный посетитель за вечер и тот жрёт в долг, поносит соседей и лапает взглядом всё, что движется. Но выбирать не приходилось. Барон — это барон. Может статься, это будущий хозяин здешних мест. С будущими хозяевами надо дружить. Так он себе говорил и наливал. После второго кувшина сидра Джозеф начал поглядывать на Дарью, жену Петра, хлопотавшую у печи. Поглядел так, поглядел эдак, прищурился, наклонив голову набок, точно оценщик над сомнительной лошадью. Женщина под этим взглядом ссутулилась, загремела ухватом и бочком-бочком утекла в сени.

Увы, даже изрядная доза веселительного не прибавила ей в баронских глазах ни красоты, ни молодости. Джозеф разочарованно вздохнул и обвёл мутным взором пустой зал. Скука, темень, тараканы вон по стене маршируют. И это вечер барона? Это его свита для развлечений?

Нет, так дело не пойдёт. День был мерзкий, значит, вечер обязан подарить что-то приятное.

— Эх… — он упёрся ладонями в стол и грузно поднялся, качнув столешницу. — Пойду прогуляюсь.

— Может, ещё кувшинчик?.. — с надеждой сунулся Пётр.

— Потом. — Джозеф одёрнул камзол, приосанился, насколько позволял живот, и величественно направил стопы к выходу, лишь дважды зацепив плечом косяк. — Пройдусь. Осмотрю, так сказать, свои будущие владения.

Пётр угодливо распахнул перед ним дверь, поклонился в спину. И только когда баронская фигура растворилась в синих сумерках, позволил себе разогнуться, выдохнуть и вытереть ладони о фартук.

Потом поглядел на стол, на нетронутые щи, на пустые кувшины, на брошенный посреди этого разгрома одинокий медяк, — и устало опустился на лавку.

Издалека, от таверны Николая, снова донёсся смех.

В этот момент, дверь снова распахнулась, и н пороге возник Виктор.

— Ну здравствуй…

* * *

Мариса сидела на брёвнах за домом и уже не плакала.

Проплакалась ещё днём. Тогда она рыдала долго, взахлёб, уткнувшись лицом в подол, от огромной, вселенской жалости к себе. Ведь она такое пережила! Она висела над оврагом и чуть не сорвалась! По ней собака когтями скребла, вот следы на башмаке! Она лишь чудом жива осталась!

А им хоть бы что.

Никто не прибежал, никто не спросил, как она. Дядя, узнав о случившемся, только рявкнул, чтоб не смела больше к оврагу соваться. И всё, и пошёл по своим старостинским делам. Девчонки шушукались за спиной и умолкали, когда она подходила. А эти двое…

Этих двоих она сегодня видела дважды, живёхоньких и целёхоньких.

Ефим шагал по улице. Стёпка с перевязанной рукой шёл рядом. Ходят по своим делам, болтают, морды довольные. Её не караулят у забора, как раньше. Не вздыхают, не таскаются следом, наперебой предлагая то яблоко, то помощь. Будто и не было ничего.

Будто её вовсе не было.

К вечеру обида высохла, спеклась и превратилась в привычную желчь. Так было проще и привычнее.

Мальчишки в очередной раз показались в конце улочки, увлечённо о чём-то болтающие, до неё долетело только «Макс» да «возьмёт или не возьмёт». От этого имени всё внутри дёрнулось с особенно злобой. Мариса не выдержала. Спрыгнула с брёвен, наскоро вытерла ладонями щёки и встала у них на пути, уперев руки в бока. Задрала подбородок, подняла брови. Как обычно, как всегда работало.

— И что это вы тут ходите?

Голос вышел почти как надо: звонкий, ехидный, с прежней хозяйской ленцой. Почти.

Ефим поднял на неё глаза. Секунду спокойно смотрел. И от этого ей вдруг стало холодно в груди.

— Привет, Мариса, — ровно сказал он и прошёл мимо. Даже не притормозив.

Она задохнулась, как от ушата холожной воды.

— Эй! — она крутанулась следом. — А вы чего делаете-то? Куда идёте?

— Мы заняты, — бросил Стёпка через плечо.

А потом они ушли. А она стояла посреди дороги и не понимала как себя вести.

— Ну и пожалуйста! — крикнула Мариса вслед, и голос позорно сорвался на писк. — Ну и идите! Больно надо!

Парни даже внимания не обратили. Свернули за плетень и пропали.

Она зло развернулась и быстро зашагала в другую сторону, не разбирая дороги, пиная подвернувшиеся камешки так, что отбила пальцы. В глазах щипало, а в горле стоял ком, и от этого злость только раскалялась. Дураки. Предатели, неблагодарные. Она же их предупредила про собак! Она же кричала им! Если б не она, их бы вообще… А они: «мы заняты»! К Максу они собрались! К этому приблуде! Все с ума посходили со своим Максом!

Ну и пусть. Ну и подавитесь. Она им ещё покажет, она им всем ещё пока…

— Какая красавица.

Мариса вздрогнула и вскинула голову.

Она и не заметила, как забрела в узкий и глухой проулок заросший лопухом. Сумерки здесь стояли уже совсем синие, почти ночные. И поперёк проулка, привалившись плечом к плетню, стоял мужчина в добротной одежде.

От мужчины за три шага разило сивухой. Маленькие глазки блестели.

— Гуляешь, красавица? А чего одна? — он оттолкнулся от плетня и качнулся ближе. Двигался он с ватной медлительной, что выдавало наличие большой дозы алкоголя в крови. — Вечер-то какой… располагающий.

Первым Марисиным чувством был даже не страх, а досада. Только этого не хватало. Пьяный боров посреди дороги. Она привычно вздёрнула подбородок и попыталась обойти его по дуге, сквозь лопухи:

— Отстань, старпёр! Не приставай! А то дяде пожалуюсь, а он у меня староста! Он тебя знаешь как выпорет!

Сработать должно было безотказно. На деревенских мужиков действовало всегда: произносишь имя дяди и любой пятился, ворча. Отработано годами.

Но мужчина не попятился.

Он засмеялся. Негромко, сыто, с бульканьем. И от этого смеха у Марисы впервые ёкнуло где-то под ложечкой.

— Ишь, зубастая… — он неторопливо, всем корпусом сместился влево перекрывая ей путь. Для пьяного вышло слишком ловко. — Староста, говоришь? Выпорет, говоришь… — Он поцокал языком. — А ты не боишься, девочка, так разговаривать с незнакомцами?

— Чего мне бояться? — Мариса вложила в голос весь запас дерзости, но он предательски истончался. Она отступила на полшага. — Я вообще-то дома. Тут всё моё и все свои! Мне крикнуть и вся улица сбежится!

— До-о-ома… — мужчина покатал слово во рту, как леденец, смакуя. Улыбка его расползлась шире, и Мариса с ужасом поняла, что он не испугался вовсе. Будто всё идёт именно так, как ему нравится. Что её дерзость его не злит, а веселит. — Запомни на будущее, милая моя, — он наклонился ближе, обдав её перегаром, и голос упал до вкрадчивого полушёпота: — даже у себя дома… стоит опасаться незнакомцев.

И вот тут страх пришёл по-настоящему.

Он не шёл в сравнение со страхом перед зверьми, что могли покусать, или даже загрызть. Это был совсем другой страх, перед взрослыми, представляющими серьёзную опасность. Это был тот самый страшный человек, которым Марису пугали, когда она, будучи маленькой, бывало излишне шалила.

Мариса вдруг разом, кожей, всем нутром поняла три вещи.

Улочка пуста. Что уже почти ночь. И на самом деле, она не была уверена, что кто-то прибежит ей помогать.

Она отступила ещё на шаг. Оглянулась, прикинуть, куда бежать.

И упёрлась взглядом в кожаный нагрудник.

Позади, шагах в пяти, стоял воин. Он стоял расслабленно, сложив руки на поясе, и скучающе смотрел на неё сверху вниз. Она не слышала, как он подошёл.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

Второй воин неспешно выдвинулся из проулка слева. Третий появился справа, от лопухов, лениво, вразвалочку, на ходу что-то дожёвывая.

«Мамочка», — подумала Мариса совсем по-детски.

И открыла рот, чтобы закричать, но один из воинов вдруг оказался рядом м зажал ей рот.

— Зачем людей беспокоить? Ты не кричи. Лучше радуйся. С тобой такой важный человек говорит.

* * *

Зеон вернулся в лагерь затемно, хромой и злой.

Герон встретил его у крайнего костра, глянул на почерневшую от крови штанину, на пустые руки, открыл было рот…

— Не сейчас, — отрезал Зеон.

— Но жертва… ты говорил, нужен практик для…

— Я сказал, не сейчас.

Герон заткнулся. За долгие годы он выучил этот тон: ещё слово, и следующей жертвой станет спрашивающий.

Зеон прошёл к центральному костру, тяжело опустился на поваленный ствол и вытянул раненую ногу. Бедро дёргало тупой болью, укус проклятого пса не прошёл даром. Лунная тварь, её отметины так просто не сходят и заживать будут долго.

Ладно, отшельник ушёл, значит, обойдёмся дугой жертвой. Посланник прав в одном: пора начинать думать головой.

Практика высокого ранга под рукой нет, зато есть три десятка глоток, жрущих его припасы. И среди них наверняка найдётся то, что нужно.

— Эй! — Зеон возвысил голос, и гомон у костров стих. — Кто тут самый сильный из новеньких?

Секунду висела тишина. Потом от костров поднялись сразу несколько человек: здоровенный детина со шрамом через бровь, бывший наёмник с перебитым носом, ещё двое-трое парней.

— Я сильнейший, вожак!

— Куда тебе, я в кулачных боях…

— А ну показали, на что способны, — Зеон лениво махнул рукой. — Давайте, сразитесь меж собой.

Мужики лишь переглянулись и тут же двинулись друг к другу. Секунды не прошло, а они уже сцепились, к восторгу остальных.

Лагерь заорал, заулюлюкал, кто-то принялся делать ставки. Возня вышла короткой: детина со шрамом уложил наёмника подсечкой, второго претендента просто сгрёб и швырнул через бедро, третий предпочёл поднять руки сам.

— Видал, вожак? — детина повернулся к Зеону, тяжело дыша и скалясь. — Кто ещё сомневается, что я…

Зеон встал, затем прыгнул вперд и оказался вплотную к силачу. Зеон вдруг схватил его за горло одной рукой и поднял.

Здоровенный детина, который был на голову выше, захрипел, засучил ногами в локте от земли, вцепился обеими ручищами в держащую его кисть. С тем же успехом он мог бы разгибать корни столетнего дуба.

Лагерь умолк, звуки как отрезало.

— Хотите такой же силы? — негромко спросил Зеон, обводя взглядом застывшие у костров лица. В его зрачках плясали голубые искры. — Хотите стать подобными мне?

В тишине был слышен только хрип из-под его пальцев.

— Тогда подходите ближе.

Никто не двинулся. Зеон усмехнулся и подтащил хрипящего детину к плоскому валуну, на котором бледный как полотно Герон уже расставлял вещи: широкую медную чашу, нож с тёмным лезвием, пучки трав.

— Победителям всегда достаётся самое лучшее, вот и ты первый удостоился узреть мою силу, — почти ласково сказал Зеон. — Гордись.

И вонзил нож ему в грудь.

По лагерю прокатился общий вздох. Кто-то вскочил. Кто-то попятился. Один рванулся было к лошадям — и замер, наткнувшись на взгляд Зеона, как на копьё.

Зеон невозмутимо держал обмякающее тело над чашей. Тёмная струя била о медь, и в такт ей вокруг валуна начали проступать символы. Они разгорались в утоптанной земле сами собой, складываясь в кольцо, от которого у смотревших слезились глаза. Воздух над поляной сгустился и загудел, как перед грозой.

Когда чаша наполнилась, Зеон отбросил тело в сторону. Полоснул тёмным ножом по собственной ладони и добавил в чашу своей крови. Символы вспыхнули ярче. Содержимое чаши пошло медленными кругами — само, без ложки и ветра, — и от него повалил пар, хотя ничто его не грело.

— Подходите, — повторил Зеон. — По одному и пейте. Тогда и вы станете сильными. А если боитесь, то умрёте.

И они пошли.

Сначала, самые отчаянные, в которых жадность пересилила ужас. Потом те, кто понял, что отказавшихся ждёт участь силача. Потом все остальные, потому что стоять в стороне стало страшнее, чем пить.

Один за другим они прикладывались к чаше — и отходили, шатаясь. Кого-то рвало. Кто-то падал на четвереньки и выл. Кто-то застывал столбом, глядя в никуда стремительно чернеющими глазами. А потом судороги отпускали — и люди поднимались.

Уже не совсем люди.

Глаза их светились, а на лицах стало появляться звериное выражение. Спины и плечи распрямились.

Недавнее отребье, стало выглядеть совсем иначе.

Луна поднялась над деревьями, и три десятка лиц разом повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу.

Герон смотрел на это из-за валуна и старался дышать через раз.

Зеон вышел в центр кольца багровых символов. Оглядел своё воинство и впервые за этот поганый день улыбнулся.

— А теперь, в бой, мои псы.

Он вскинул руку в сторону, где за лесом, теплились огоньки ничего не подозревающей деревни.

— Вас ждёт Дубовый Яр, беззащитный, сонный и сладкий. Ступайте и покажите его жителям, что ночью может быть жарче чем днём.

Тридцать глоток ответили ему рёвом, а затем бесшумно двинулись в указанную сторону.

Эта ночь будет жаркой.