Катакомбы под Обсидиановой Крепостью пахли смертью и временем — древним, застывшим, словно само понятие движения здесь потеряло смысл. Воздух был холодным, влажным, оседал в лёгких тяжестью, и каждый вдох отдавался привкусом земли и чего-то сладковато-гнилостного.

Стены из чёрного камня поглощали свет факелов, которые нёс Лис, и тени плясали вокруг нас, словно живые существа, радующиеся приближению ритуала.

Кейлан стоял в центре круглого зала перед массивными воротами, вырезанными прямо в скале — чёрный металл, покрытый рунами, светился тускло-серебристым, пульсировал в такт чему-то невидимому, древнему. Врата в царство мёртвых.

Сегодня они откроются.

Я стояла у края ритуального круга, начертанного на камне кровью Кейлана, и сжимала в руках улавливатель душ — жезл из тёмного дерева, почти чёрного, с крюком на конце, изогнутым, как коготь хищной птицы. На крюке на тонкой серебряной цепи раскачивался ладан — резной цилиндр, покрытый рунами. Из отверстий в нём сочился дым, пах миррой и чем-то горьким, от чего слезились глаза.

— Готова? — голос Лиса прозвучал тихо за моим плечом, и я ощутила успокаивающее, надёжное тепло его присутствия.

Я кивнула, не отрывая взгляда от врат.

— Родилась готовой.

Лис усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, только напряжение, которое чувствовали мы все.

— Тогда смотри.

Он отошёл к противоположному краю зала, поднял руки, и воздух вокруг него вспыхнул белым светом — ослепительным, тёплым. Свет разлился по стенам, осветил каждую трещину в камне, сгустился, материализовался, и в центре вспышки возникла статуя.

Морикай.

Сердце ударило болезненно. Я зажмурилась на мгновение, отгоняя слёзы.

Не сейчас. Не здесь.

Лис опустил руки, свет погас, оставив статую посреди зала — она застыла в нескольких шагах от врат, готовая к ритуалу воскрешения сразу после моего возвращения.

Если я вернусь.

— Умно, — пробормотала я.

Лис пожал плечами.

— Зачем тратить время на перемещение? Всё сделаем здесь.

Кейлан повернулся к нам, и я увидела его лицо — бледное, изможденное, под глазами залегли тёмные круги, но во взгляде читалась решимость. Три года Тьмы изменили его, сделали жёстче, старше, но он всё ещё боролся. Всё ещё держался.

— Верена, — позвал он, и я подошла к краю круга. — Слушай внимательно. Царство мёртвых не отпускает живых. Если задержишься слишком долго, если потеряешь связь с этим миром... останешься там навечно. Врата останутся открыты, пока я удерживаю их силой, но я не смогу делать это бесконечно. У тебя есть час. Может, чуть больше, если Тьма не сожрёт меня раньше.

Я кивнула, сжимая улавливатель крепче.

— Достаточно.

Кейлан долго смотрел на меня, словно пытаясь прочитать что-то в моём лице, затем кивнул.

— Тогда начнём.

Он опустился на колени в центре круга, достал клинок из чёрного металла, рукоять украшена черепами — и приложил лезвие к ладони. Кровь потекла мгновенно, тёмная, почти чёрная. Она капала на пол, попадала на руны, и те вспыхивали одна за другой, разгорались серебряным пламенем.

Кейлан начал говорить — голос низкий, гулкий, слова на языке, что чувствовался кожей. Древний язык мёртвых. Каждое слово отдавалось эхом в груди, вибрировало в костях, заставляло воздух сгущаться, давить на плечи невидимой тяжестью.

Руны разгорались всё ярче, свет пополз по полу, достиг врат, и металл задрожал, загудел низко и протяжно, словно где-то глубоко под землёй проснулось нечто огромное и голодное.

Врата начали открываться.

Медленно, со скрежетом, режущим по ушам и заставлявшим зубы ныть. Чёрный металл раздвигался, и из щели хлынула тьма — не просто отсутствие света, а живая, клубящаяся субстанция. Она ползла по полу, тянулась ко мне щупальцами.

Вместе с тьмой пришёл запах — сладковатый, тошнотворный, забивавший нос, оседавший на языке горечью. Запах смерти, разложения и забвения.

И звуки.

Вой. Тысячи голосов, кричавших, стонавших, молящих одновременно — они сливались в какофонию, разрывавшую уши и вгрызавшуюся в мозг, требовавшую внимания, тянувшую за собой.

Я зажмурилась на мгновение, сжала челюсти, заставила себя дышать ровно.

Это только начало.

Врата распахнулись полностью, и передо мной открылась бездна — портал в царство мёртвых, чёрный, как провал в ничто. Внутри него клубился серый туман, мелькали тени, двигавшиеся, словно живые.

Кейлан поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела, как по его лицу стекают капли пота, как дрожат руки от напряжения.

— Иди, — выдохнул он. — Быстро. Я долго не продержусь.

Я кивнула, шагнула к порталу, но Лис меня окликнул:

— Верена.

Я обернулась.

Он стоял, скрестив руки на груди, но в серебристых глазах плескалось беспокойство.

— Вернись, — сказал он тихо. — Или я сам приду за тобой.

Я слабо усмехнулась.

— Не сомневаюсь.

Развернулась к вратам, сжала улавливатель, вдохнула глубоко — последний вдох воздуха мира живых — и шагнула в портал.

***

Холод ударил мгновенно. Пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставил содрогнуться всё тело. Не просто холод, а отсутствие тепла, жизни, надежды — абсолютное, всепоглощающее.

Я открыла глаза.

Царство мёртвых.

Серое, бесконечно серое небо, если это можно было назвать небом, затянутое густым, клубящимся туманом, что висел так низко, что казалось: протяни руку — коснёшься. Земля под ногами была мягкой, пепельной, оседала под каждым шагом, мои ноги оставляли следы, исчезавшие через мгновение.

Воздух был тяжёлым, влажным, оседал в лёгких грузом, и каждый вдох давался с трудом, словно я дышала не воздухом, а самой смертью.

Вокруг меня кружились души.

Миллионы. Может быть, миллиарды. Они были везде — серые, полупрозрачные фигуры, дрейфовавшие в тумане, шептавшие, стонавшие, плакавшие. Некоторые были почти бесформенными — просто облака света, мелькавшие и исчезавшие. Другие сохраняли очертания людей, фейри, существ, которых я не могла узнать.

Поначалу они меня не замечали, просто кружили в бесконечном танце без музыки, без цели.

Я сжала улавливатель крепче, и дым, сочившийся из жезла, светился здесь чуть ярче, словно ладан чувствовал близость своих — мёртвых.

Метка на запястье вспыхнула.

Я вздрогнула, посмотрела на руку. Узор светился ярче, чем когда-либо — серебро пульсировало под кожей, тянулось в одном направлении, словно стрелка компаса.

К Морикаю.

— Туда, — прошептала я и шагнула вперёд.

Души начали меня замечать.

Сначала одна, потом вторая, третья — они поворачивались, фокусировались на мне, и шёпот усиливался, множился, превращался в гул.

— Живая...

— Она живая...

— Как... как она здесь?..

— Некромантка...

Последнее слово прокатилось эхом, и я замерла.

Владычица мёртвых

Они узнали меня. Почувствовали мою силу.

Одна из душ подплыла ко мне ближе других — старик, лицо изборождено морщинами, глаза пустые, но в них читалась мольба.

— Некромантка, — прошептал он. — Ты... ты можешь нас слышать?

Я осторожно кивнула.

— Слышу.

По толпе душ прокатился вздох облегчения.

— Освободи нас, — взмолился старик. — Мы застряли здесь... не можем уйти дальше... не можем раствориться... пожалуйста...

Я сжала кулаки, и что-то внутри меня дрогнуло — жалость, которую я думала, похоронила тысячелетия назад.

— Я не могу, — сказала я тихо. — Прости, я здесь не за вами.

Старик отпрянул, и в пустых глазах мелькнуло разочарование.

Другие души тоже начали приближаться, окружать меня, и шёпот нарастал, становился требовательнее.

— Помоги...

— Освободи...

— Куда ты идёшь?..

Я подняла руку, и сила взорвалась из ладони мгновенно — изумрудная волна магии весны, но здесь, в царстве мёртвых, она переплелась с серебром, с чем-то холодным, потянула мою врождённую силу, похороненную глубоко внутри. Я давно ею не пользовалась, и меня удивило, что она сама рвалась наружу — чувствовала смерть, близость мёртвых и неупокоенных душ.

Души отшатнулись, расступились, образовав круг вокруг меня.

— Я ищу принца Тьмы, — сказала я громко, и голос эхом прокатился по серому миру. — Морикая. Сына Азарота. Где он?

Тишина.

Потом один голос — женский, мягкий — ответил откуда-то из тумана:

— Принц... на востоке... за рекой забвения...

Другой голос, старый, надломленный:

— Осторожно... Страж охраняет древних... принцев и королей... он не отпустит его просто так...

Третий, ещё тише:

— Ты умрёшь там, Верена... Страж не знает пощады...

Я усмехнулась — холодно, без юмора.

— Тогда он встретит чудовище, которое тоже не знает пощады.

Развернулась на восток, туда, куда указывала метка, и пошла, раздвигая толпу душ силой воли.

Они расступались, шептали вслед, но не мешали.

Я шла через серый мир, пейзаж не менялся — тот же туман, те же души, тот же пепел под ногами.

Но с каждым шагом метка светилась ярче. Жгла. Кожа под узором покраснела, но я стиснула зубы. Боль была компасом. Чем ближе к Морикаю, тем сильнее.

Я приближалась.

Потом впереди что-то изменилось — туман стал гуще, темнее, и я услышала новый звук.

Шум воды.

Я вышла на берег реки.

Чёрная вода текла медленно, вязко, её поверхность не отражала ничего — ни тумана, ни душ, кружащих вокруг. Просто движущаяся чёрная пустота. Запах от неё шёл сладковато-гнилостный, забивал нос, заставлял желудок сжаться.

Река забвения.

Я знала легенды. Те, кто переходит эту реку, забывают всё — имена, лица, жизни. Становятся пустыми оболочками, дрейфующими в царстве мёртвых вечно.

Но мне нужно было на другой берег.

Я посмотрела на противоположную сторону — там, сквозь туман, виднелись очертания чего-то массивного, тёмного. Храм или крепость.

Морикай там.

Я подняла руку, почувствовала, как сила кипит под кожей, требует выхода.

— Ко мне, — позвала я мёртвых, и голос прозвучал как команда, как приказ, не терпящий возражений.

Души замерли, повернулись ко мне. Подплыли ближе, окружили меня плотным кольцом, и я почувствовала их сущности — холодные, безжизненные, но готовые служить.

— Скажите, как мне перебраться через реку? — спросила я, и голос вышел тише, почти умоляющим. — Пожалуйста. Мне нужно на другой берег.

Тишина.

Потом одна из душ — старая женщина, — подплыла ближе и прошептала:

— Мы... можем показать путь. Проявить то, что скрыто.

Другие души закивали, заметались вокруг меня, и я почувствовала их согласие — тихое, печальное, но искреннее.

Они хотели помочь.

Серебряные фигуры метнулись к реке, начали метаться над водой — хаотично, отчаянно, словно разгоняли невидимый воздух, раздвигали саму ткань этого мира. Они проносились туда-сюда над чёрной поверхностью, оставляя за собой мерцающий след.

И там, где души проплывали, проявлялся мост.

На мгновение — едва заметный, призрачный, он вспыхивал серебром, застывал на секунду, потом таял. Но когда следующая душа проносилась по тому же пути, он проявлялся снова — чуть ярче, чуть плотнее.

Снова и снова души проплывали над рекой, и с каждым их движением мост становился реальнее — сначала контур, потом очертания камней, потом твёрдая поверхность, мерцающая серебром.

Словно они ткали его из самой сути царства мёртвых, из памяти о том, что когда-то здесь был путь.

Последняя душа пронеслась к противоположному берегу, и мост засветился целиком — шаткий, полупрозрачный, но твёрдый.

Достаточно твёрдый, чтобы выдержать живую.

Я глубоко вдохнула, сжала улавливатель крепче шагнула на первый камень и мир взорвался светом: тёплым, живым, он разлился вокруг ослепительной волной, и я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от яркости.

Камень под ногами исчез. Вместо него — что-то мягкое, тёплое. Дерево?

Когда открыла глаза, моста не было. А я стояла в доме.

***

Стены из светлого дерева, окна распахнуты настежь, солнечный свет льётся внутрь золотыми потоками, играет на полу и мебели. Запах хлеба — свежего, только что из печи — смешивается с ароматом трав: мяты, лаванды, ромашки, которые сушатся в связках под потолком.

Я замерла, и дыхание перехватило.

Нет. Этого не может быть...

— Верена! — голос из глубины дома, такой знакомый, такой любимый, он ударил по сердцу сильнее любого оружия. — Верена, где ты ходишь, непоседа? Иди сюда, руки вымой!

Мама? Живая?

Из кухни вышла женщина — тёмные волосы, собранные в косу, несколько прядей выбились, падали на лицо. Голубые глаза, тёплые, полные той самой нежности, которую я помнила из детства. Простое платье, передник испачкан мукой, в руках полотенце.

Она улыбалась и шла прямо ко мне.

Я хотела что-то сказать, спросить, как она здесь, почему, но слова застряли в горле, и вместо них вырвался только всхлип.

Мать подошла ближе, нахмурилась, присела на корточки передо мной, и взяла меня за плечи.

— Господи, Верена, что случилось? — Она заглянула мне в глаза. — Ты напугана. Тебя кто-то обидел? Мальчишки из соседнего дома опять дразнились?

Я растерянно моргнула, и только сейчас поняла — она смотрит на меня сверху вниз.

Я посмотрела на свои руки.

Маленькие, детские. Пальцы тонкие, короткие, ладони крошечные. На руке — никакой метки, никаких шрамов, никаких следов десяти тысяч лет боли.

Чистая кожа ребёнка.

Сердце ухнуло вниз.

Нет.

Я резко отшатнулась от матери, и взгляд метнулся по комнате отчаянно, ища хоть что-то знакомое, хоть что-то, что объяснит происходящее.

На стене висело зеркало — старое, в деревянной раме, потрескавшееся по краям.

Я подбежала к нему, встала на цыпочки и замерла.

На меня смотрела девочка.

Семь лет. Может, восемь. Белые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Широко распахнутые голубые глаза, полные вопросов. Круглое лицо, щёки розовые, губы дрожат. Простое платьице, испачканное землёй, босые ноги.

Ребёнок.

Я, но не я.

Я подняла руку к зеркалу, коснулась стекла дрожащими пальцами, и отражение повторило движение — та же маленькая рука, те же короткие пальцы.

— Что... — голос вышел высоким, детским, он не принадлежал мне, но исходил из моего горла. — Что происходит...

— Верена, милая, — мать подошла сзади, положила руки на мои плечи, и я видела её отражение в зеркале — она стояла над малышкой, глядела с беспокойством. — Ты так странно себя ведёшь сегодня. У тебя жар? Дай-ка проверю.

Она приложила ладонь к моему лбу, и прикосновение было тёплым, живым, осязаемым.

Я попыталась отстраниться, но она уже схватила меня за руку — крепко, но нежно, как хватают расшалившихся детей, — и потащила к столу.

— Садись, — скомандовала она мягко, усаживая меня на стул. — Сейчас умою тебя, и поешь. Небось голодна как стая волков.

Она взяла полотенце, смочила конец в миске с водой, и прежде чем я успела что-то сказать, принялась вытирать мне лицо — методично, тщательно, как делают матери с маленькими детьми, которые не умеют за собой следить.

— Ну и грязнуля, — причитала она, вытирая щёки, нос, подбородок. — Где ты так измазалась? Опять в саду копалась? Сколько раз говорить — травы собирать нужно аккуратно, а не рыться в земле как поросёнок.

Я сидела неподвижно, и мир плыл перед глазами.

Это не может быть правдой.

Мать закончила умывать меня, отбросила полотенце, взяла за подбородок и повернула голову к себе, внимательно осматривая.

— Вот так лучше, — кивнула она удовлетворённо. — Теперь ешь. Я испекла твой любимый пирог.

Она поставила передо мной тарелку — на ней лежал кусок пирога, золотистый, ещё тёплый, от которго шёл сладкий аромат корицы и печёных яблок.

Точно, мой любимый. Но я об этом давно забыла.

Я смотрела на пирог, и глаза увлажнились.

Мама облокотилась на стол, подперла подбородок рукой и улыбнулась той самой улыбкой — нежной, любящей, безусловной от которой сердце стало разваливаться на части.

— Ешь, доченька, — повторила она. — Не грусти. Что бы ни случилось, мама всё исправит.

Я взяла вилку — пальцы едва удерживали её, — отрезала кусок пирога, поднесла ко рту.

Вкус тут же взорвался на языке непрошенной памятью: сладкий, тёплый, такой знакомым. Именно таким, каким я помнила из детства. Тем самым вкусом, что ни разу не смогли повторить великие повара Подгорья. Сколько бы я ни просила.

Я жевала медленно, и слёзы падали в тарелку, смешивались с крошками.

Мать встала, обошла стол, обняла меня сзади — крепко, тепло, её подбородок лёг на мою макушку.

— Тише, милая, — шептала она, покачивая из стороны в сторону. — Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.

Что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я развернулась резко, обхватила её руками — маленькими, детскими, но с отчаянной силой, — вцепилась в её платье, уткнулась лицом в живот и зарыдала в голос.

— Прости! — слова вырывались бессвязно, захлёбываясь рыданиями. — Прости, мама, прости! Я не знала! Я была глупой, я была ребёнком, я не понимала!

Мать прижала меня крепче, гладила по голове, по спине, и голос её был таким мягким, успокаивающим.

— Тише, милая, тише. О чём ты? Что случилось?

Я не могла остановиться, слова лились потоком, и каждое разрывало горло изнутри.

— Это из-за меня! Из-за меня тебя нашли! — голос срывался на вопль, я сжимала её платье так сильно, что ткань трещала в руках. — Я не знала, кто такой Маркус! Когда он появился на той дороге и спросил, знаю ли я тебя, я сказала, что да! Я провела его в наш дом!

Мать замерла на секунду, но руки продолжали гладить меня успокаивающе.

— Верена...

— Ты всегда учила меня! — я рыдала сильнее, слова выходили невнятно. — Ты говорила: не доверяй незнакомцам! Прячься, как только увидишь мужчин с оружием! Но он... он показался мне добрым! Он улыбался! Он сказал, что хочет подарить тебе подарок за то, что ты когда-то вылечила его от страшного недуга!

Я уткнулась лицом в её живот ещё сильнее, и рыдания сотрясали всё тело.

— Я думала... я думала, он друг... я привела его к нам... а потом пришли другие... с факелами... с верёвками... они схватили тебя, а я не могла ничего сделать! Я была слишком маленькой! Я звала, но они не слушали! Они сказали, что ты ведьма, что ты монстр...

Голос оборвался, перешёл во всхлипы, и я просто плакала, держась за неё изо всех сил, боясь, что если отпущу — она исчезнет.

— Прости, — шептала я снова и снова. — Прости, мама, прости...

Мать опустилась передо мной на колени, и взяла моё лицо в ладони. Голубые глаза смотрели с нежностью.

— Глупая моя девочка, — прошептала она, вытирая влагу с моих щёк большими пальцами. — О чём ты говоришь? Не было никакого Маркуса. Никого. Посмотри на меня — я живая, я здесь, всё хорошо.

Она улыбнулась, и улыбка была такой искренней, такой любящей.

— Это просто твои фантазии, милая. Опять приснился страшный сон? — Она поцеловала меня в лоб. — Не бойся, никто и никогда нас не разлучит. Я всегда буду с тобой, обещаю.

Я смотрела на неё сквозь пелену влаги, и всё внутри кричало — верь ей, верь, останься.

— Обещаешь? — голос вырвался жалко, по-детски.

— Обещаю, — кивнула она уверенно, снова обняла меня, прижала к себе. — А теперь давай завтракать. А потом пойдём вместе в лес, собирать травы и ягоды. Я уже приготовила корзины. Будем вдвоём, как всегда. Хочешь?

Я кивнула, уткнувшись лицом в её плечо, и цеплялась за неё, как тонущий за обломок корабля.

Хочу! Боже, как я хочу! Но…

Я медленно подняла взгляд на мать, и сердце перестало биться.

— Ты не настоящая, — прошептала я, и по щекам снова потекли слёзы. — Правда?

Мать замерла, улыбка не дрогнула, но в глазах что-то изменилось — стало пустым, механическим.

— Разве это важно? — спросила она мягко. — Разве ты не хочешь быть здесь? Со мной? Навсегда?

Я покачала головой, отступила на шаг.

— Хочу, — призналась я, и голос надломился. — Но если останусь... он останется там. В клетке, навечно.

Я направилась к двери, но женщина бросилась вперёд и схватила меня за руку — крепко, отчаянно.

— Верена, пожалуйста! Не уходи! Не оставляй меня снова одну! Я так долго тебя ждала!

Я обернулась, посмотрела на неё в последний раз, и что-то внутри меня сломалось окончательно — но не болью, а с облегчением.

— Прости, мама, — прошептала я, и слёзы полились снова. — Я тебя люблю. Всегда любила.

Я мягко выдернула руку, как отпускают то, что больше не нужно держать.

— Я простила себя, — сказала я тихо, и голос окреп. — Давно простила. Я была ребёнком. Не знала, не понимала.

Шагнула к порогу.

— И сейчас я отпускаю эту вину навсегда.

Переступила порог.

Мать закричала — долго, отчаянно, и её вопль разрывал душу на части.

Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё — дом, мать, тепло, любовь.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту одна. В сером тумане, над чёрной рекой.

Тело снова было моим — взрослым, высоким, сильным. Руки — с метками, шрамами, следами десяти тысяч лет.

Но на щеках всё ещё оставалась влага.

***

Я яростно смахнула капли со щёк тыльной стороной ладони, и посмотрела вперёд.

Мост тянулся дальше. Метка на запястье пульсировала, указывала путь.

Ловушка, пронеслась мысль холодно, ясно. Это была ловушка. Мост — или Страж, что его охраняет — показал мне то, за что я цепляюсь. То, что может меня сломать.

Я сжала кулаки.

Но, сколько бы вины ни грызло изнутри, это в далёком прошлом, и оно точно не заставит меня потеряться.

Я глубоко вдохнула и сделала шаг. Потом ещё один. Камни под ногами были твёрдыми, холодными, реальными. Я шла дальше, и с каждым шагом храм на том берегу становился ближе, очертания его проступали сквозь туман чётче.

Середина моста. Почти там. Я прибавила шагу, сжимая улавливатель крепче. Метка жгла запястье, тянула вперёд. Морикай так близко. Ещё немного, и...

Реальность вновь дрогнула, задрожала, как жаркий воздух над раскалённым камнем. Туман сгустился и закрутился спиралью.

Когда я моргнула, моста снова не было. Я стояла перед домом. Не моим. Не тем, где выросла с матерью.

Другим.

Двухэтажный, из тёмного дерева, с покатой крышей и узкими окнами, ставни выкрашены в зелёный. Сад вокруг — запущенный, но живой, высокие травы, дикие цветы, они росли где хотели, без порядка, но с какой-то своей, буйной красотой.

И этот дом я знала. Сердце ухнуло вниз. Нет, только не это.

Дверь распахнулась, и из неё вышла она.

Тамсин.

Высокая, стройная, светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей падали на лицо. В ушах медные серьги. Янтарные глаза, яркие, полные жизни. Простое платье, тёмно-синие, на плечах накинут платок.

В руках у неё была корзина, набитая вещами — одежда, свёртки, что-то ещё, я не могла разглядеть.

Она увидела меня, и лицо осветилось широкой, радостной улыбкой.

— Верена! — крикнула она, поставила корзину на крыльцо и побежала ко мне. — Наконец-то! Я уже думала, ты передумала!

Она крепко, тепло меня обняла и я почувствовала запах её волос: мёд и полевые цветы, такой знакомый, что на секунду забыла что это иллюзия.

— Тамсин, — голос вырвался хрипло, и я прижала её к себе в ответ, ещё крепче, отчаяннее, боясь, что она исчезнет, если отпущу.

Она отстранилась, взяла меня за плечи, посмотрела в глаза с беспокойством.

— Ты плакала? — нахмурилась она. — Что случилось? Опять кошмары? Или...

Она осеклась, взгляд метнулся через плечо, будто проверяя, нет ли кого-то за моей спиной.

— Они не следили за тобой? Инквизиция? Ты уверена, что никто не знает?

В глазах помутнело, и только сейчас поняла — я снова другая.

Посмотрела на свои руки. Взрослые, кожа чистая, без шрамов, без меток. Пальцы тонкие, ногти короткие, под ними — следы земли, будто я недавно копалась в саду.

На мне было простое платье — серое, потрёпанное, заплатка на локте.

Я подняла руку к лицу, коснулась щеки. Гладкая, тёплая. Живая.

Сколько мне здесь? Семнадцать?

— Верена? — Тамсин тряхнула меня за плечо. — Ты меня слышишь?

Я кивнула быстро, заставила себя сфокусироваться.

— Да, да, слышу. Прости, я... просто устала.

Тамсин усмехнулась, притянула меня за плечи и повела к дому.

— Устала? Ещё бы! Ты всю неделю собирала травы на продажу, почти не спала. Но это того стоило, правда? — Она повернулась ко мне, и в янтарных глазах плескалось возбуждение. — Мы собрали достаточно денег! Больше, чем планировали! Достаточно, чтобы уехать!

Сердце ударило сильнее.

— Уехать? — повторила я тихо.

— Да! — Тамсин рассмеялась, подтолкнула меня к крыльцу, где стояли корзины, набитые вещами. — Я всё приготовила! Посмотри!

Она начала выкладывать вещи из корзин — одежду, свёртки с едой, фляги с водой, карты, свёрнутые в трубочки, мешочки с монетами.

— Хватит на дорогу и ещё останется, — говорила она быстро, взволнованно. — Мы уедем далеко, Верена. За море. Туда, где инквизиция не достанет. Где тебе не нужно будет прятать свои навыки.

Она повернулась ко мне, взяла за руки, и в глазах светилась надежда, яркая, живая.

— Ты станешь лекарем, как мечтала! Откроешь свою мастерскую, будешь лечить людей, не боясь, что тебя назовут ведьмой. А я... — Она усмехнулась. — Я буду тебе помогать.

Голос стал тише и мягче.

— Твои навыки будут уважаемы там, Верена. Ты сможешь быть собой. Мы обе сможем.

Она сжала мои руки и достала кинжал. Лезвие блеснуло на солнце.

— Давай снова, как в детстве, — Тамсин провела лезвием по ладони, и кровь выступила яркой полоской. Она протянула руку. — Кровные сёстры навсегда, останься.

Я глядела на её ладонь, и что-то внутри меня дрогнуло.

Мы делали это когда-то. Много лет назад. Клялись быть вместе всегда.

И это было прекрасное время.

Воспоминания нахлынули волной — тёплые, светлые, они окутали меня коконом. Тамсин и я, девчонками, сидим у ручья за деревней, режем ладони её старым ножом, что она стащила у отца. Смешиваем кровь, смеёмся сквозь боль, клянёмся никогда не расставаться.

Тамсин учит меня плести венки из полевых цветов. Я учу её распознавать целебные травы.

Мы прячемся от инквизиции в подвале её дома, дрожим в темноте, держась за руки, шепчем друг другу: «Всё будет хорошо. Мы вместе.»

Тамсин приносит мне еду, когда я больна. Я залечиваю её раны, когда отец бьёт её за дружбу со мной.

Кровные сёстры, навсегда.

Я любила её. Как единственного человека, кто не боялся меня, кто видел не странную девочку с проклятой фамилией, а просто Верену.

Губы сами изогнулись в улыбку — непроизвольную, печальную, но настоящую.

— Да, — прошептала я, глядя на её протянутую руку. — Я помню.

Но улыбка сползла с моего лица, и я спрятала руку за спину.

— Нет.

— Нет?

Тамсин замерла, нахмурилась.

— Пошли, всё готово. Повозка ждёт за лесом. Если выдвинемся сейчас, к вечеру будем уже далеко отсюда. Они не найдут нас. Никогда, — продолжила она, словно ничего не произошло, будто не заметив моего отказа.

Она снова протянула руку.

Я уставилась на неё, и что-то внутри меня одновременно ломалось и срасталось.

Это то, чего я хотела когда-то давно. Жизнь, где мы обе свободны. Где я лекарь, а не чудовище. Где Тамсин моя помощница. Где мы вместе, в безопасности.

Жизнь, которой никогда не было.

— Верена? — Тамсин наклонила голову, посмотрела с беспокойством. — Ты не согласна, правда? Мы же планировали это месяцами. Ты передумала?

— Ты предала меня, — вырвалось тихо, но отчётливо, и каждое слово резало горло изнутри.

Тамсин отпустила руку, отступила на шаг.

— Что? — непонимание исказило лицо. — Какие глупости ты говоришь? Я никогда... Верена, мы же как сёстры!

Её глаза увлажнились: горячие капли обожгли щёки, размыли мир вокруг.

— Позже, — продолжила я, и голос дрожал, срывался на каждом слове. — Много позже. Когда я стала Королевой Шипов. Я приходила за тобой, Тамсин.

Я отступила на шаг, и руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Думала забрать тебя в мой Двор. Дать кров и убежище, как мы мечтали. Как обещали друг другу — если одна из нас выживет, спасёт другую.

Тон стал жёстче, холоднее.

— Но убежище тебе было не нужно.

Тамсин открыла рот, чтобы возразить, но я не дала ей, слова лились потоком, и остановить их было невозможно.

— Я видела, — выдохнула я, и по щекам потекли слёзы. — Стояла у окна нашего дома ночью, в тени, и видела всё. Как ты смеялась с тем стражником. Как стол ломился от яств — мясо, вино, сладости, всё, что мы не могли себе позволить, когда голодали вместе. Как новые платья были разбросаны по комнате, шёлковые, дорогие, будто ты только что примеряла их перед зеркалом и выбирала, какое надеть завтра.

Я сделала ещё шаг назад, и голос надломился.

— Видела, как ты целовала его, как обнимала. Как шептала ему на ухо, смеясь, что лучшее решение в твоей жизни было рассказать им обо мне.

Тамсин побледнела, резко, отрицательно закачала головой.

— Нет, я... это не...

— Ты говорила ему, — продолжила я, не останавливаясь, и каждое слово было как удар, — что ненавидела меня. Боялась меня. Что я была странной, жуткой, что мои руки всегда пахли травами и кровью, что ты подозревала, будто я не совсем человек. Что ты просто хотела жить спокойно, без страха, а я... я тянула тебя на дно.

Я провела рукой по лицу, но влага всё текла и текла, не останавливаясь.

— И за информацию о моём местонахождении, о том, где я прячусь, тебе дали всё это. Деньги, защиту, новую жизнь. Ты продала меня, Тамсин. Продала за тёплый дом и сытый стол.

Голос сорвался на вопль.

— А я пришла спасти тебя! Думала, ты страдаешь! Думала, ты ждёшь меня!

Тамсин стояла неподвижно, и на лице читалось потрясение, ужас, отрицание.

— Верена, это... это неправда! Я бы никогда... мы же...

Я покачала головой, и влага медленно высыхала на щеках, уступая место пустоте.

— В тот день я окончательно разочаровалась в людях, Тамсин, — сказала я тихо, и тон стал ровным и холодным. — В их искренность. В их словах о дружбе и верности. Дружба для меня стала просто красивым звоном — пустым, ничего не значащим. С тех пор я не верю в неё. Никого не подпускаю к себе близко. Не позволяю доверять.

Тамсин двинулась ко мне, протянула руки, и в глазах блеснула влага.

— Верена, пожалуйста, это не... я не хотела... я...

Я подняла руку, останавливая её.

— Но, — почти нежно, — я прощаю тебя. Давно простила. Десять тысяч лет смывают всё, Тамсин. Даже предательство. Даже боль.

Я посмотрела на неё в последний раз, и на губах появилась слабая, грустная улыбка.

— Ты просто хотела жить. Это всё, чего хотят люди. Выжить, быть в безопасности. Я не виню тебя за это. Не теперь. Не после стольких лет.

Развернулась к калитке.

Тамсин бросилась вперёд, схватила меня за руку — отчаянно, не отпуская.

— Верена, нет! Не уходи! Это не так! Я не предавала! Мы можем уехать! Всё будет хорошо! Не уходи!

Я остановилась, не оборачиваясь, и прошептала тихо:

— Прощай, Тамсин. Упокойся с миром, я тебя прощаю.

Переступила за калитку.

Мир вспыхнул ослепительным белым светом, что поглотил её вопль, сад, всё вокруг.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту. В сером тумане, над чёрной рекой.

На этот раз я не упала на колени. Просто стояла, устремила взгляд вперёд, и пустота внутри была такой абсолютной, что влаги больше не было.

Я простила, но шрам остался навсегда. Я выпрямила спину, смахнула последние следы с лица и побежала.

Хватит. Хватит иллюзий. Хватит боли.

Ноги стучали по камням, жезл бился о грудь, ладан раскачивался на цепи, позвякивал. Метка на запястье жгла — яростно, отчаянно, она тянула меня вперёд, словно сам Морикай кричал: Быстрее. Беги быстрее.

Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Кейлан не продержится вечно. Врата закроются, и я застряну здесь навсегда.

Храм впереди — ближе, ближе, массивный силуэт проступал сквозь туман.

Почти. Ещё немного. Конец моста.

Я видела край — там, где мост заканчивался, где начиналась твёрдая земля.

Один, два, три!

Нога коснулась последнего камня, и я споткнулась.

Неожиданно, резко — словно камень дёрнулся под ногой, ушёл в сторону. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но мир уже проваливался.

Свет вновь взорвался вокруг — золотой, тёплый, он поглотил всё за мгновение. И когда я открыла глаза, мост исчез, а я оказалась в доме.

***

Маленький, уютный, деревянные стены из светлого дерева, потолок с толстыми балками, из которых свисали связки сушёных трав. Их запах смешивался с ароматом чего-то вкусного, варившегося в котле над очагом — тушёное мясо с овощами и травами.

Окно было распахнуто настежь, лёгкий ветерок шевелил занавески, и сквозь проём лился мягкий, золотистый свет, он играл на деревянном полу, ложился на мебель тёплыми квадратами. За окном виднелись горы — высокие, величественные, их вершины терялись в облаках, а склоны поросли густым лесом, шумевшим на ветру.

Тишина, спокойствие, мир.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Пальцы держали тонкую, серебряную иглу и я поняла, что вышиваю.

Передо мной на коленях лежала ткань, натянутая на деревянные пяльцы, и на ней был почти законченный узор — цветы, переплетённые изящными лозами, изумрудные и серебряные нити сплетались в сложный, красивый рисунок, который я не помнила, как начала, но который казался знакомым.

Я сидела в кресле у окна, мягком, удобном, с потёртыми подлокотниками. На мне было простое платье — серое, из мягкой ткани, без украшений, но чистое, уютное. Волосы распущены, падали на плечи волнами.

Зелёные. Всё ещё зелёные.

Цвет бури из Крылатых Пиков.

Я растерянно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что происходит. Дверь распахнулась с лёгким скрипом петель, и в дом вошёл юноша.

Шестнадцать лет, может, семнадцать. Высокий на голову выше меня, стройный, с широкими плечами, но всё ещё с той угловатостью подростка, который ещё не до конца вырос в своё тело, не набрал мышечной массы взрослого мужчины. За спиной — крылья. Огромные, чёрные, как сама ночь, перья блестели на солнечном свету, отливали синим и фиолетовым, крылья фейри.

Крылья, как у Морикая.

Его волосы были белые, как первый снег, как мои когда-то, они падали на лоб беспорядочными прядями, немного растрёпанные от ветра и леса. Глаза — голубые, яркие, как летнее небо в полдень, они глядели на меня с теплом, с радостью, с той безусловной любовью, которая бывает только у детей к родителям.

В руках у юноши была добыча: два крупных кролика, подвешенных за лапы, и связка серебристой и ещё свежей рыбы.

— Матушка! — звонко, весело. — Сегодня был славный улов! Посмотри, какие кролики попались! И рыбу поймал в ручье за восточным склоном — она там прямо кишит, представляешь? Думаю, завтра снова схожу.

Он закрыл дверь ногой, прошёл к столу лёгкой, уверенной походкой, положил добычу на деревянную поверхность, и крылья за спиной шевельнулись, чуть расправились, словно от гордости за свой улов.

Развернулся ко мне, и улыбка стала ещё шире, глаза сияли.

— Хватит на неделю, если засолим и закоптим. Что скажешь, мам?

Мам.

Слово ударило в грудь с силой молота.

Я не могла дышать, пошевелиться.

Просто сидела в кресле, и игла выпала из пальцев, упала на пол с тихим звоном, покатилась к его ногам.

Это не может быть правдой.

Юноша нахмурился, подошёл ближе, и я услышала, как скрипят половицы под его шагами, услышала шелест крыльев. Он присел на корточки рядом с креслом, устремил на меня взгляд с беспокойством, и я увидела, как брови сдвинулись, как в голубых глазах мелькнула тревога.

— Матушка? — тон стал тише, мягче. — Ты в порядке?

Он положил тёплую, мозолистую ладонь на моё колено.

— Опять голова болит? — он наклонил голову, изучая моё лицо. — Я же говорил тебе, не нужно так много вышивать. Устаёшь. Пойдём, я заварю тебе чай из ромашки, как ты любишь.

Я глядела на него — на лицо молодое, полное жизни и заботы, на глаза, глядевшие на меня так, будто я была центром его мира.

На сына.

Моего сына.

Того, кого убили в моей утробе, когда близнецы разорвали меня на части в покоях Дориана.

Того, кто никогда не родился.

Влага, которой я думала уже не осталось, хлынула сама — горячая, неудержимая, она полилась по щекам потоками, и я не могла её остановить.

— Матушка! — юноша вскочил на ноги, схватил меня за плечи, и в его словах зазвучала паника. — Что случилось?! Ты плачешь! Тебе больно?! Где?!

Он оглянулся через плечо, к двери, повысив тон.

— Сейчас, я позову отца, он...

— Отца? — слово вырвалось хрипло, надломлено, сквозь рыдания.

Юноша кивнул быстро, и белые волосы упали на лоб.

— Да! Он в мастерской, чинит крышу амбара. Сейчас приведу!

Он развернулся, побежал к двери, распахнул её настежь, и крикнул в сторону леса:

— Отец! Отец, иди скорее! С матушкой что-то не так!

Я слышала ответный крик — далёкий, обеспокоенный, мужской, знакомый, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее.

Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся.

И в дверь вошёл он.

Время остановилось.

Морикай.

Высокий, широкоплечий, мощный, каким я помнила его. Чёрные крылья сложены за спиной, перья блестели на солнце. Волосы — тёмные, почти чёрные, — растрёпаны ветром и работой, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. На нём была простая рубашка, расстёгнутая у горла, рукава закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, на руках — следы работы, пыль от дерева, мозоли на ладонях.

Серебряные глаза — те самые, которые я видела последний раз десять тысяч лет назад перед тем, как он превратился в камень, — устремились на меня с беспокойством, с любовью, с той нежностью, которую я думала забыла.

— Верена? — знакомый, любимый тон обволок меня теплом. — Что случилось?

Он пересёк комнату тремя быстрыми шагами, опустился на колени передо мной — так же, как наш сын секунду назад, — и взял моё лицо в ладони.

Большие пальцы смахнули влагу с щёк, и прикосновение было нежным, от которого я закрыла глаза, и меня захлестнула новая волна рыданий.

— Любимая, — выдохнул он дрожащим шёпотом. — Скажи мне. Что болит? Где?

Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену капель.

Лицо, которое любила больше жизни. Глаза, в которых тонула. Руки, державшие меня так, будто я была самым драгоценным, что у него было.

— Ты... — срыв, и я не могла продолжить.

Морикай нахмурился, обернулся к сыну, стоявшему рядом с растерянным и испуганным видом.

— Эйрон, принеси воды. И ромашку.

Эйрон.

Имя пронзило.

Я назвала бы его так. Если бы он родился. Если бы прожил.

Юноша кивнул быстро и побежал к очагу, где висела фляга с водой.

Морикай повернулся обратно ко мне, обнял за плечи, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его грудь, в тёплую рубашку, пахнувшую деревом и ветром, и его запахом — тем самым, который я помнила десять тысяч лет.

— Тише, — шептал он, гладя по спине, по волосам. — Тише, любимая. Всё хорошо. Я здесь. Мы оба здесь.

Эйрон вернулся с кружкой воды, присел рядом, протянул мне.

— Выпей, мам, — сказал он тихо, и в словах была забота, разрывавшая душу на части. — Тебе станет легче.

Я взяла кружку дрожащими руками, сделала глоток. Вода была холодной, чистой, она обожгла горло, но помогла немного успокоиться.

Морикай слегка отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и на лице читалось беспокойство.

— Кошмар? — спросил он тихо. — Опять привиделось что-то плохое?

Я кивнула, не в силах говорить.

Он вздохнул, поцеловал меня в лоб — долго, нежно, — потом обнял снова.

— Всё позади, — едва слышно. — Мы в безопасности. Здесь, в горах, нас никто не найдёт. Инквизиция далеко. Дворам Подгорья мы больше не интересны. Войны закончились. Мы вместе. Все трое.

Эйрон положил руку на моё плечо, осторожно сжал.

— Мам, может, тебе отдохнуть? Сегодня я приготовлю ужин. Ты слишком много работаешь.

Я посмотрела на него сквозь пелену влаги, и он улыбнулся — светло и добро.

— Знаешь, — продолжил он задумчиво, — я тут подумал... может, мне пойти учиться к целителям? В деревню за горой. Ты же говорила, что когда-то мечтала лечить людей. Я бы хотел... продолжить твою мечту. Что скажешь?

Он хотел стать целителем как я. Мечта, отнятая у меня, когда назвали ведьмой. Мечта, унаследованная им, если бы он жил.

Я устремила на него взгляд, и что-то внутри ломалось окончательно, рассыпалось в пыль.

— Я... — дрожь в словах. — Я бы хотела этого. Очень.

Эйрон просиял.

— Тогда решено! Завтра схожу и поговорю со старым Бенедиктом. Он согласится взять меня в ученики, я уверен!

Он встал, поцеловал меня в макушку — естественно, привычно, словно делал это каждый день, — и пошёл к столу, начал разливать чай в глиняные кружки, насвистывая какую-то весёлую мелодию.

Морикай помог мне подняться из кресла, обнял за талию, и мы просто стояли так у окна, глядели на горы за стеклом, на то, как солнце золотило их вершины, на облака, плывшие медленно, будто у них была вечность впереди.

— Я люблю тебя, — выдохнул он мне на ухо, и дыхание коснулось кожи, тёплое и родное. — Каждый день благодарю богов, что ты со мной. Что мы смогли сбежать от всех войн и ужасов. Что у нас есть Эйрон.

Он улыбнулся — я чувствовала, как губы изогнулись в улыбке у моей макушки, — и руки его скользнули ниже, легли на живот бережно, словно прикасались к чему-то драгоценному и хрупкому.

— Хотя не всё ещё, — продолжил он с невероятной нежностью. — Вот когда появится малышка Лира, тогда моя жизнь станет по-настоящему полной.

Лира.

Моё дыхание оборвалось на полувдохе.

Руки легли поверх его — медленно, неуверенно, будто боясь того, что обнаружат, — и под ладонями я почувствовала слабую округлость. Едва заметную. Нежную, невероятную.

Жизнь.

Внутри меня растёт новая жизнь.

— Малышка? — слово вырвалось тихо, осторожно, словно я боялась спугнуть что-то хрупкое и неуловимое.

Морикай обнял меня сильнее, и я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной в ровном, спокойном ритме.

— Да, любимая, — ответил он мягко. — Дочь. Та, которую мы с тобой так долго ждали после всего, что пережили.

Он повернул меня к себе осторожно, взял за подбородок, заставил посмотреть в глаза, и серебряный взгляд был тёплым, полным любви, от которого мир вокруг размылся.

— Лира, — повторил он, и имя прозвучало как молитва, как обещание. — Наша маленькая звёздочка. Помнишь, как мы выбирали имя прошлой ночью? Ты сказала, что если девочка, то хочешь назвать её в честь звезды, светящей над Крылатыми Пиками.

Большой палец погладил мою щёку, смахнул каплю, скатившуюся сама.

— Ещё пять месяцев, и она будет здесь, — едва слышно, и взгляд скользнул вниз, к животу, потом обратно на моё лицо. — С нами. Эйрон так ждёт сестрёнку. Он уже мастерит ей колыбель.

Он наклонился, поцеловал меня — медленно, нежно, и я чувствовала тепло его губ, вкус его дыхания, чувствовала, как его ладонь снова легла на живот, прикрыла то маленькое чудо, растущее там.

— У нас будет дочь, Верена, — выдохнул он мне в губы. — Мы будем полной семьёй. Ты, я, Эйрон и Лира. Всё, о чём я когда-либо мечтал, здесь, в этом доме, в безопасности.

Я устремила на него взгляд, и всё внутри разрывалось на части, потому что это было идеально, правильно, настоящее, что хотелось верить, хотелось остаться, хотелось никогда не отпускать этот момент.

Дочь.

У меня будет дочь.

Лира.

Та, которая никогда не родится в реальном мире, потому что моё тело сломано, разорвано, неспособно больше дать жизнь после того, что со мной сделали в прошлом.

Но здесь она могла бы быть.

Здесь я могла бы родить её, держать на руках, смотреть, как она растёт рядом с братом, как учится ходить, говорить, смеяться.

Морикай чуть отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и улыбка на его лице была счастливой и беззаботной.

— Что скажешь, любимая? Может, сегодня вечером выберем ей ещё и второе имя? Эйрон предлагал Лира Анор, в честь света, который она принесёт в нашу жизнь.

По щекам текли потоки, и я не могла остановить их, не пыталась, просто стояла в его объятиях и плакала — от счастья, от боли, от того, что это было близко к идеалу, что невозможно было дышать.

И в этот момент я почувствовала зуд.

Тихий, настойчивый, он вспыхнул на сгибе локтя, там, где когда-то жила метка, и начал разливаться вверх по руке медленно, неумолимо, как приливная волна, которую невозможно остановить.

Я посмотрела вниз, и под кожей проступали серебряные линии — тонкие, как нити паутины, они светились всё ярче, переплетались в знакомый узор, носимый мною десять тысяч лет.

Метка.

Она не исчезла, просто пряталась под иллюзией, ждала своего момента, чтобы напомнить. Подлинный Морикай в клетке, в царстве мёртвых, ждёт меня.

Эйрон не подлинный. Лира не подлинная. Этот дом, эта жизнь, это счастье — всё ложь, красивая и идеальная, но ложь.

Я подняла взгляд на Морикая, и мир вокруг вдруг стал резче и холоднее.

Солнце над горами застыло в одном положении, тени не двигались, даже пыль в луче света повисла неподвижно, словно время остановилось и забыло, как течь дальше.

Морикай устремил на меня взгляд, и улыбка всё ещё была на его губах, но глаза... глаза стали чуть тусклее.

— Ты — моя жизнь, Верена.

Поцеловал меня вновь, мягко, нежно, и всё внутри кричало — останься, останься, останься.

Это рай. Это всё, чего я хотела. Разве это не то, ради чего я боролась десять тысяч лет?

Но я отпрянула, метка тянула меня прочь к мосту. К живому Морикаю. К тому, кто в клетке, в камне, ждёт меня.

— Верена? Что не так? — Спросил Морикай.

Эйрон тоже повернулся и нахмурился.

— Мам?

Я устремила на них обоих взгляд, и грудь разрывалась на миллион осколков.

— Вы не подлинные, — выдохнула я дрожащим шёпотом. — Правда?

Морикай замер, и что-то в его лице изменилось.

— Разве это важно? — спросил он мягко, и шагнул ко мне. — Разве ты не хочешь быть здесь? С нами? С семьёй?

Эйрон подошёл с другой стороны, взял меня за руку.

— Мам, останься, — сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага. — Пожалуйста. Разве ты не хочешь, чтобы я жил? Чтобы мы были вместе?

Я устремила на него взгляд, и слёзы текли так сильно, что не могла видеть.

— Хочу, — призналась я надломлено. — Боже, как я хочу.

Я коснулась его щеки дрожащей рукой.

— Ты был бы добрым, сильным, заботливым. Именно таким.

Эйрон накрыл мою руку своей, прижал к щеке.

— Тогда останься. Мы будем счастливы, обещаю.

Морикай обнял меня сзади, прижал к себе, и губы коснулись моего виска, тёплые, осязаемые.

— Останься, любимая, — едва слышно, убаюкивающе. — Скажи мне, какая разница, в каком мире мы существуем, если этот неотличим от того, что наверху? Если я здесь такой же, как там — люблю тебя так же сильно, дышу, говорю, обнимаю? Если Эйрон здесь настоящий для тебя — его смех, его руки, его сердце?

Он повернул меня к себе осторожно, взял за плечи, и серебряные глаза смотрели прямо в душу.

— Там, наверху, в том мире, который ты называешь реальным, тебя ждёт только боль, Верена. Войны, страхи, потери. Одиночество, пожирающее изнутри тысячелетиями. Там я камень. Эйрон — несбывшаяся мечта. Лира — то, что никогда не родится.

Тон стал тише, нежнее, будто он уговаривал ребёнка не бояться темноты.

— А здесь? Здесь у нас есть всё. Дом, семья, покой. Счастье, которое никогда не кончится, потому что здесь время не властно над нами. Здесь мы можем быть вместе вечно, без боли, без страха, без смерти.

Он провёл большим пальцем по моей щёке.

— Реальность — это то, что ты чувствуешь, любимая. То, что ты видишь. То, что касается твоего сердца. И если здесь твоё сердце полно, если здесь ты счастлива... разве это не и есть настоящая жизнь? Разве счастье становится меньше от того, что мир вокруг другой?

Эйрон мягко сжал руку на моём плече.

— Мама, — сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага, — я здесь. Я живой для тебя. Разве этого недостаточно? Разве ты не заслужила быть счастливой хоть раз за все эти тысячелетия?

Морикай обнял меня снова, прижал к груди, и я слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, живо.

— Останься, — повторил он шёпотом. — Отпусти тот мир. Отпусти боль. Останься здесь, где тебя любят. Где ты нужна. Где ты дома.

Я закрыла глаза, вдохнула глубоко его запах — дерево, ветер, дом — и выдохнула медленно, отпуская.

— Прости, — выдохнула я дрожащим шёпотом, срывающимся на каждом слове.

Отступила от него, сделала шаг назад.

Морикай устремил на меня взгляд, и в серебряных глазах мелькнуло понимание, печаль.

— Ты выбираешь его, — сказал он тихо. — Того, кто ждёт тебя.

Я кивнула, и по щекам снова потекли слёзы.

— Да.

— Прости, малышка, — прошептала я, и рука легла на живот, бережно погладила. — Прости, что не смогу подарить тебе жизнь. Что не увижу твоих глаз. Не услышу, как ты назовёшь меня мамой.

Под ладонью что-то шевельнулось — слабо, почти неуловимо, как трепет крыльев бабочки.

Толчок, она толкнулась, Лира, моя дочь.

Я зажмурилась, и рыдание вырвалось — долгое, надрывное.

— Я бы любила тебя, — выдохнула я сквозь рыдания. — Так сильно. Ты была бы красивой, умной, доброй, я знаю.

Открыла глаза. Живот под рукой был плоским и пустым.

Боль пронзила острее любого оружия, и я согнулась пополам, обхватила себя руками, словно это могло остановить кровотечение из раны, которую не залечить.

— Мама, — тихо, надломленно. — Ты должна идти, — сказал он грустно, и слабо улыбнулся. — Я понимаю.

Я двинулась к нему, подняла руку, погладила по щеке — тёплой, осязаемой, реальной.

— Я так хотела, чтобы ты жил, — едва слышно, и пальцы скользнули в белые волосы, мягкие, похожие на мои. — Каждый день последние десять тысяч лет я думала о тебе. О том, каким бы ты был. О том, как бы гордилась тобой.

Провела рукой по его волосам, запоминая текстуру, цвет, то, как они падали на лоб.

— Ты был бы лучшим, что случилось со мной, — надлом. — Моим светом. Моей надеждой, моим сыном.

Эйрон накрыл мою руку на своей щеке, прижал сильнее, и слеза скатились по его лицу.

— Я люблю тебя, мама, — выдохнул он. — Даже если меня никогда не было... я всё равно люблю тебя.

Наклонился, поцеловал меня в лоб — нежно, по-детски.

— Иди, спаси его, он ждёт.

Я обняла его — последний раз, крепко, отчаянно, словно это могло остановить неизбежное.

Но под руками он начал таять.

Тело становилось легче, прозрачнее, словно сотканное из тумана и света.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, подожди, пожалуйста...

Но он уже растворялся, исчезал в воздухе, как дым на ветру.

Последнее, что я увидела, — его улыбку.

Я стояла с протянутыми руками, обнимая пустоту, и рыдала в голос.

— Прости, — повторяла я снова и снова. — Прости, мой мальчик, прости...

Морикай осторожно потянул на себя.

— Ты всё сделала правильно, — сказал он тихо, и взял моё лицо в ладони. — Тот, кто ждёт тебя, нуждается в тебе. Иди к нему.

Я устремила на него взгляд.

— Я не хочу отпускать тебя, — едва слышно. — Не снова.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я помнила десять тысяч лет.

— Ты не отпускаешь меня, любимая, ты спасаешь.

Он наклонился и его губы коснулись моих медленно и нежно.

— Я люблю тебя в любом мире, в любой жизни, помни это.

Отпустил меня, и я увидела, как его тело начинает светиться, становиться прозрачным.

— Морикай, — вырвался вопль.

— Иди, Верена. Спаси меня. Того, кто ждёт.

Последнее, что я увидела, — серебряные глаза, полные любви.

Потом он исчез.

Дом вокруг меня задрожал, стены начали таять, растворяться в тумане. Исчезли окна, потолок, пол под ногами.

— МОРИКАЙ! — закричала я в никуда. — ЭЙРОН!

Но ответа не было.

Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё — дом, горы, семью, счастье.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту, одна, в сером тумане, над чёрной рекой.

Я упала на колени и завыла — долго, надрывно, как раненый зверь, потерявший всё.

Руки обхватили живот — пустой, плоский, мёртвый.

Лира. Эйрон. Морикай.

Всё, что у меня могло бы быть.

Всё, что я потеряла.

Я рыдала так сильно, что не чувствовала ничего, кроме боли — абсолютной, всепоглощающей, она разрывала меня на части изнутри, и я не хотела вставать, не хотела двигаться дальше, хотела просто лечь здесь, на этих холодных камнях, и позволить серому туману поглотить меня.

Не знаю, сколько времени провела так — минуты, часы, может быть, вечность. Здесь, в царстве мёртвых, время текло иначе, оно растягивалось и сжималось, пульсировало в ритме несуществующего сердца мира, и секунда могла длиться годами, а годы проходить за мгновение.

Но боль не утихала.

Она просто была, огромная и тяжёлая, она сидела на груди, давила, не давала вдохнуть.

И тогда я услышала голос.

Далёкий, искажённый, как доносился сквозь толщу воды или несколько слоёв ткани.

— Верена!

Я не пошевелилась, просто продолжала сидеть, обхватив себя руками.

— ВЕРЕНА!

Громче, ближе, отчаяннее.

Я медленно подняла голову, посмотрела в сторону, откуда пришла — туда, где далеко-далеко мерцал портал обратно в мир живых. Он начал сужаться — края затягивались серым туманом, становились меньше, меньше, словно врата закрывались.

У меня осталось совсем мало времени.

— ВЕРЕНА, БОГИ ТЕБЯ РАЗДЕРИ!

Кейлан.

Его голос прорвался сквозь туман, сквозь пелену боли, и в нём звучала ярость, отчаяние, усталость.

— Я НЕ МОГУ ДЕРЖАТЬ ПРОХОД ВЕЧНО! СЛЫШИШЬ?! ВРЕМЯ УХОДИТ!

Реальность начала возвращаться медленно, по крупицам.

Кейлан, врата, Морикай.

Живой Морикай.

— ВЕРЕНА! — крик стал громче, надрывнее. — Я НЕ ПРОДЕРЖУСЬ! ТЬМА ПОЖИРАЕТ МЕНЯ! ЕСЛИ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ СЕЙЧАС — ОСТАНЕШЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА! ВРАТА ЗАХЛОПНУТСЯ!

Я поднялась на ноги — тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.

Побежала.

Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась — горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.

Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!

Храм впереди становился чётче — массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.

Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.

Он там. Морикай.

Я вбежала в храм и замерла.

***

Внутри царила тишина, наполненная чем-то тревожным. Звуки доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.

Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны — древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.

Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее — плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.

Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.

Клетки.

Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой — душа.

Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.

Некоторые души горели — призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь — серебряная, призрачная — лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.

Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.

Но отпустить — значит исчезнуть.

И они не могли.

Не хотели.

Предпочитали вечную агонию небытию.

Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри — бледно-жёлтый сгусток дыма. Пленник.

Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.

Мир взорвался.

Видение хлынуло в меня в тот же миг — яркое, живое, болезненное.

Я больше не была собой.

Я стала им — мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной — женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.

Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.

Я забрал кошелёк, побежал прочь. А потом — темнота.

И я снова в переулке, нож в руке, и женщина умоляет, и я убиваю её вновь, слышу вопль, вижу кровь, чувствую вину, пожирающую изнутри, но не могу остановиться.

Опять. И опять. И опять. Бесконечно повторяя.

Я отдёрнула руку с воплем, и видение оборвалось и меня отпустило.

Я упала на колени, тяжело дыша, и руки дрожали так сильно, что не могла сжать их в кулаки.

— Боги, — выдохнула я. — Это... Чистилище.

Это было настоящее чистилище.

Я поднялась, вытерла холодный пот со лба, и заставила себя идти дальше, не касаясь больше темниц, не глядя на страдания внутри.

Метка на запястье пульсировала всё ярче, тянула меня вперёд, в центр зала пока я увидела его.

Тюрьма висела выше остальных, цепи, державшие её, были толще, темнее, оплетены рунами, пульсировавшими красным.

Внутри — серебряное облако.

Эфемерное, клубящееся, оно металось из стороны в сторону, ударялось в прутья, отскакивало, замирало на мгновение, а потом возобновляло бесконечный цикл.

Я устремила на него взгляд, и метка на запястье вспыхнула так ярко, что боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча.

Откликнулась.

— Морикай, — прошептала я дрожащим, надламывающимся шёпотом.

Это он.

Десять тысяч лет ждала этого момента. Десять тысяч лет искала способ добраться сюда, до этого проклятого места, чтобы забрать его обратно.

Руки дрожали, когда я достала кинжал — клинок поймал тусклый свет факелов, отразил его холодным блеском.

Боль вспыхнула острая, но я едва почувствовала её — всё внимание было приковано к крови, потёкшей из раны алой струйкой, живой, тёплой. Она капала на холодный каменный пол, и там, где падала, камень дымился, шипел, будто отторгал прикосновение жизни в этом мёртвом месте.

Я подняла окровавленную руку высоко над головой, и магия откликнулась немедленно — изумрудная волна силы подхватила кровь, направила её вверх, к клетке, к цепям, державшим его душу в плену.

Результат был мгновенным.

Цепи задымились, зашипели так громко, что грохот прокатился по залу эхом, и руны на них вспыхнули — сначала красным, потом белым, а затем взорвались тысячами искр, рассыпавшихся в воздухе и погасших, не долетев до пола.

Серебряный свет внутри темницы дрогнул всем своим эфемерным телом, заметался сильнее, отчаяннее, будто почувствовал, что что-то меняется.

Цепи лопнули одна за другой с грохотом, заставившим стены задрожать, и рассыпались серой, мёртвой пылью, что повисла в воздухе облаком и медленно осела на пол, как прах забытых веков.

Дверца распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от звука, прокатившегося по залу и множившегося, отражаясь от костяных стен.

Серебряный призрак тотчас рванулся к выходу, словно в нём проснулся инстинкт бегства, спавший тысячелетия. Он метнулся из тюрьмы, хаотично закружился в воздухе, и я видела, как он пульсирует, дрожит, пытается понять, где верх, где низ, где свобода.

— Нет! — вскрикнула я, и голос эхом ударился о стены. — Не туда!

Я высоко над головой подняла улавливатель душ, и дым выходящий из курильницы почувствовал душу.

Потянулся к ней, словно живые щупальца, обвил серебряный свет со всех сторон, и я принялась читать заклинание — слова на древнем языке, связывавшие живых и мёртвых, слова, выученные мною наизусть за тысячелетия поисков.

Мой голос вырывался ровно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха — что не успею, что он вырвется, что потеряю его снова.

Серебряный свет заметался отчаяннее, бился в дымовых путах, и на секунду мне показалось, что внутри его мелькнуло что-то похожее на лицо — резкие черты, глаза, распахнутые в ужасе.

— Прости, — выдохнула я, не прерывая заклинания. — Прости, любимый. Это единственный способ.

Дым сжался сильнее, неумолимо, и начал втягивать душу к ладану — плавно, спиралью.

Серебряный свет уменьшался с каждой секундой, таял, исчезал в резных отверстиях цилиндра, словно всасываемый внутрь жадным ртом.

Я видела, как он сжимается, как последние проблески отчаянно цепляются за воздух, не желая отпускать свободу, но дым был сильнее, безжалостнее.

Последняя частица серебра исчезла в отверстии с едва различимым вздохом — почти неслышным, но таким явственным в мёртвой тишине зала, что я услышала его всей кожей.

Я неспешно опустила жезл, прижала к груди обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели, и ладан раскачивался на цепочке, позвякивал еле слышно, как колокольчик, звонящий по умершим.

Облегчение разлилось по телу волной — тёплой, головокружительной, оно подкосило колени, и я едва удержалась на ногах.

Сделала.

Теперь осталось только одно — выбежать отсюда, вернуться к вратам, к Кейлану, державшему проход изо всех сил, и всё закончится.

Я развернулась к выходу, ступила вперёд, и на губах появилась слабая улыбка — измученная, но настоящая.

Почти.

Почти свободна.

И в этот момент воздух в зале изменился.

Стал тяжелее, плотнее, будто весь кислород испарился, заменённый чем-то вязким, оседавшим в лёгких и не дававшим вдохнуть.

Холод пополз по коже — не от царства мёртвых, а другой, живой, осознанный. Тяжесть чужого взгляда уперлась мне в лицо, давила невидимым грузом.

Я замерла на полушаге. У входа в зал стояла фигура.

Высокая. Облачённая в доспехи из чёрного металла, поглощавшего свет вокруг. Шлем скрывал лицо, но сквозь прорези виднелись глаза — зелёные, яркие. Что устремились на меня с насмешкой.

Фигура двинулась в зал. Сапоги ударили по камню с гулким звуком.

Свет факелов высветил герб на нагруднике — два переплетённых шипа, обвивающих розу.

Мой герб.

Руки поднялись к шлему, сняли его плавно, почти лениво.

Лицо открылось — резкое, красивое, с глазами, которые я знала слишком хорошо.

Дориан.

Холодный ток прошёл вдоль позвоночника.

— Так-так-так, — голос разлился по залу неспешно, тягуче, как мёд, сладкий и ядовитый. — И кто это у нас тут такой?

Он сделал шаг ближе, и в руке материализовался меч — чёрный, лезвие светилось красным.

— Человеческая потаскуха, узурпировавшая мой трон и моё королевство, — продолжил он, и на губах играла холодная, хищная улыбка. — Пришла за мёртвым любовником? Как трогательно.

Взгляд скользнул на жезл в моих руках.

— Отдай его мне, Верена, — сказал он едва слышно. — И я позволю тебе уйти.

Я сжала жезл крепче.

— Никогда.

Дориан вздохнул.

— Жаль. Значит, ты тоже умрёшь.