Ночью, когда луна достигла своего пика, я снова услышал музыку, несущуюся из заброшенного ночного клуба, скрытого в глубоких дюнах Западной Лагуны. Эти пронзительные мелодии уже не впервые лишали меня покоя в моем особняке, возвышающемся над безмятежным пляжем. Не имея другого выбора, я решил спуститься с высоты балкона на мягкий песок и отправиться вдоль побережья в поисках источника звуков. В темноте мне приходилось мимоходом встречать бездомных, сидящих у кромки берега и слушающих музыку, источаемую певчими ядрами. Эти странники, одетые в пестрое рванье и напоминающие бледных клоунов под угасающим светом, словно надеялись на что-то необъяснимое.

Ночной клуб, пустой с момента ухода владельцев прошлым летом, теперь вздымался над песчаными волнами окружающих его дюн своими белыми стенами. Слабый свет потускневших букв неоновой вывески едва освещал площадку бара под открытым небом, а музыка, доносящаяся со сцены – там был установлен проигрыватель, – принесла с собой дыхание забытого фокстрота. Среди столиков, утопающих в песке, плавно скользила женщина с волосами цвета кораллов. Ее мягкий голос тихо сливался с мелодией проигрывателя, а движения ее тела, украшенного драгоценностями, подчеркивали ритмы давно забытой музыкальной темы. Ее уставший взгляд, весь ее задумчивый облик, облик заблудившегося ребенка, заставил меня предположить, что она ходит во сне. Возможно, она прибыла сюда из какого-то секретного отеля; эти удивительные постройки тянулись вдоль берега длинной грядой.

Рядом со мной, у стойки заброшенного бара, из темноты внезапно появился один из бродяг. Его ободранные одежды висели на крепком теле, словно обрывки кожуры на гнилом фрукте. Мерцающий свет, падавший на волосатую грудь, иногда сверкал угольками в глазах этого человека, явно задурманенного каким-нибудь наркотиком, и периодически придавал его внешности вид умиротворенной ясности.

Когда танцующая в одиночестве дама в черном вечернем платье подошла к нам, он сделал шаг вперед и схватил ее за руку. Они начали кружиться вместе, и ее рука с изысканными браслетами небрежно лежала на покрытом шрамами плече странника. Как только музыка затихла, она с безразличным выражением лица отошла от случайного партнера и грациозным движением скрылась во мраке между столиками.

Кто же была моя обворожительная соседка? Что позволяло ей бесстрашно скитаться по темноте и танцевать ночь за ночью с бродягами в заброшенном ночном заведении?

На следующий день я прогуливался по улицам Алых Песков, уставившись на виллы вдоль берега и надеясь увидеть загадочную ночную незнакомку. Однако пляж здесь посещали лишь поздние лентяи, еще не воспрянувшие ото сна и досыпающие свою норму под тканью навесов. Лето в Алых Песках было в самом разгаре: толпы отдыхающих заполняли кафе и лавки с сувенирами, где торговали поющими цветами и скульптурами. После нескольких недель курортных фестивалей, посвященных самым разным темам – от ветряной музыки до восточной кухни, – туристы поспешно избавлялись от своих покупок, выбрасывая их из окон машин, устремляющихся к безопасным улицам Ред-Бич.

Потому-то и мелькали перед моими глазами эти выброшенные цветы и скульптуры, покоящиеся среди крошечных песчаных холмов вокруг Алых Песков. Казалось, будто они были частью странной экосистемы острова, насыщенного загадочными звуками.

Пару лет назад я открыл магазинчик «Топлес-Газа», где продавал дизайнерский биотекстиль. Подойдя к арке около одиннадцати часов, у Прибрежной аллеи, я увидел уже собравшуюся толпу у витрины. Прохожих зачаровали удивительные узоры «Оп-Арт», менявшиеся прямо на их глазах и заставлявшие платья на витрине как будто оживать под лучами утреннего солнца. Мой коллега Джордж Конт, сдвинув на лоб глазную повязку в стиле ар-нуво, пристраивал на вешалку пляжное платье яркого цвета. Ткань была настолько капризной, что словно не хотела отпускать его, как невротичная вдова, цепляющаяся за своего возлюбленного. Джорджу пришлось даже схватить одежку за «запястье», с трудом натягивая ее на вешалку. После этого он быстро отпрыгнул в сторону, ускользнув от объятий ткани. Разгневанная одежда затрепетала рукавами в воздухе – вся ее материя пульсировала, как поток лавы.

Уже на входе в магазин я понял, что денек предстоит не из простых. Обычно, приходя сюда, я застаю платья и пальто сонно мурлычущими на вешалках – ни дать ни взять сонм довольных котов, разлегшихся на ветках одного большого дерева. Но сегодня мой ассортимент что-то растревожило. Стойки с модельной одеждой буквально бурлили – их узоры переливались диссонирующими, мертвенными оттенками. Стоило тканям соприкоснуться, как они тут же отскакивали в разные стороны, будто резиновые мячики. Пляжная одежда была охвачена таким же возбуждением: парео и купальники вспыхивали неприятными глазу переливами, как если бы их сюда принесли с безумной выставки кинетического искусства.

Воздев руки к небу в жесте героического отчаяния, Джордж Конт направился ко мне. Его сверкающий костюм из яркой чесучи сверкал радугой в желтом тумане. Даже моя лиловая рубашка потеряла свое обычное спокойствие от его вида. Она стала растягиваться все больше и больше, швы начали размыкаться.

– Что случилось, Джордж? Почему такой шум и суета? – спросил я.

– Мистер Самсон, я отказываюсь от ответственности. Эта одежда – просто кошмар! С ней невозможно вести дела! – ответил Джордж, осуждающе взирая на свой покрытый пятнами рукав. Он попытался очистить его от блеклых красок своей пухлой ладонью. Волнуемый нервной обстановкой, его костюм неистово колебался, то сжимаясь, то расширяясь. Ткань на груди Джорджа дрожала, словно больное сердце. Не в силах сдержать раздражение, мой помощник в ярости взял первое попавшееся модельное платье и решительно его потряс.

– Цыц! – гаркнул он тоном импресарио, усмиряющего непокорных хористок. – Это что у нас тут, высококлассный супермаркет или адская гулянка?!

На протяжении двух последних сезонов, когда Джордж был при мне, он всегда обращался к одежде и нарядам как к перчатке, которую надо аккуратно надеть на руку. С самыми дорогими и чувствительными материалами с богатой родословной он взаимодействовал с таким элегантным шармом, что мог бы снискать одобрение самой капризной королевы. На другом конце комнаты висели пляжные наряды с яркими оп-артовыми принтами. Он всегда подходил к ним с теплым отношением, точно к непоседливым деткам, снова и снова забегающим в магазин.

Мне часто приходило в голову, что, возможно, Джордж считает эти наряды и костюмы более живыми, чем даже наших клиентов. Я предполагал, что он видел в посетителях исключительно чековые книжки, существующие лишь для того, чтобы удовлетворять и развлекать изысканных созданий, которых он вынужден был на них надевать. Когда какая-то беззаботная или слишком развязная посетительница случайно примеряла не свой размер или, что еще хуже, не была наделена пропорциями Марлен Дитрих, она напрашивалась на весьма резкие ремарки со стороны Джорджа. Он энергично просил ее покинуть лавку и отправиться в магазины парка развлечений, где продают обычную одежду. Это было довольно смелое предложение, учитывая, что носить обычную одежду было непопулярно в любой среде, за исключением общества редких эксцентриков и бродяг. Впрочем, существовала еще одна форма обычной одежды – саван, но большинство предпочло бы скорее умереть, чем надеть подобное. Мрачное зрелище могильной флоры, пробивающейся из растрескавшейся земли на погостах, – потусторонний эквивалент показов новинок от Мэри Куант или Диор – быстро положило конец всем динамическим разновидностям погребальных облачений, прославляя постулат: «Нагими мы являемся в этот мир, нагими из него уходим».

Увлеченность Джорджа гарантировала магазину успех и хорошую рекламу в престижнейших кругах, так что я охотно поощрял его забавную веру в личную индивидуальность каждого наряда. Его чуткие пальцы убеждали подол укоротиться за считаные секунды, а не за часы; втянуть вытачку или расширить ластовицу быстрее, чем клиентка успевала выписать чек. Особо экзотические наряды, пугавшиеся первого выхода в свет или встревоженные близостью липкой от выделений человеческой кожи, он успокаивал, разглаживая их на теле владельца, нежно похлопывая ткань на непривычных для материала контурах бедер и груди.

Однако сегодня все его обаяние и мастерство потерпели фиаско. Платья дрожали, охваченные тревогой, их узоры расплывались клочьями цветной мглы. Это было одним из проявлений их уникальной чувствительности. Созданные на основе генов глицинии и нежной мимозы, эти сплетенные нити сохраняют что-то от замечательной реакции виноградной лозы на атмосферные колебания или прикосновения. Одежда способна за считаные секунды изменить и цвет, и текстуру – открыть декольте в присутствии нравящегося даме кавалера, стать строгим костюмом при случайной встрече с управляющим банка… Эта способность понимать настроение владельца объясняла головокружительную популярность тканей нового поколения. Одежда больше не создавалась из инертных нитей с застывшими красками и текстурами, плохо адаптирующимися к изменчивому человеческому эмоциональному состоянию, – живые структуры теперь активно приспосабливаются не только к форме, но и к индивидуальности своего обладателя. Одно из главных достоинств биотканей заключалось в том, что материал, питающийся выделениями кожи владельца, постоянно прирастает. При этом он испускает из своих пор восхитительные, непрерывно изменяющиеся ароматы. Его волокна неустанно обновляются, исправляя мелкие повреждения и не требуя стирки.

В то утро, обходя дозором магазин, я осознавал: нет плюсов без минусов. По непонятной случайности у нас осела в продаже очень уж капризная коллекция моделей. У ткани наблюдались случаи внезапной паники из-за громкого рева мотора автомобиля. Однажды целая коллекция стильной одежды в несколько мгновений уничтожила сама себя в приступе безумного исступления. Вместо элегантных моделей у нас на руках осталось нечто, больше походившее на безобразную кучу изрядно подгоревших шляп.

Я уже думал порекомендовать Джорджу прикрыть лавочку на это утро, когда увидел, как в магазин зашла наша первая покупательница. Ее фигура была частично скрыта от моих глаз разнообразной пляжной одеждой, из-за которой можно было видеть только привлекательное лицо под шляпкой с белыми полями. У входа, на палящем солнце, ее ждал молодой водитель, со скучающим видом наблюдавший за прогуливающимися по улице туристами.

Изначально мне не понравилось, что богатая женщина появилась в самый неподходящий момент, когда наше изделие начало вести себя нервно. Меня все еще немного потряхивало при воспоминании о бикини, соскользнувшем к щиколоткам хозяйки аккурат тогда, когда она намеревалась спрыгнуть с вышки в бассейн отеля «Нептун». Я обратился к Джорджу с просьбой излить все свое обаяние и убедить даму покинуть нас как можно быстрее. Но Джордж оказался не в своей тарелке. Как страдающий от близорукости жалкий развратник, подглядывающий за подростком-нимфеткой, он с прищуром уставился на вошедшую даму, весь подавшись вперед.

– Эй, Джордж! Прекрати путать меня! Ты с ней знаком? – зашипел я, пытаясь пробудить его от транса. Он обратил ко мне пустой, осоловелый взгляд.

– Прошу прощения?..

Его наряд словно превратился в шелк и отражал свет, как зеркало, – это было его обычное поведение, когда хозяин оказывался рядом с прекрасной женщиной.

– Рейн Чаннинг, – пробормотал Джордж.

– Кто-кто?

– Рейн Чаннинг, – повторил он. – Вы ее не помните, мистер Самсон. И никто не помнит.

Я пропустил Джорджа вперед; он двигался как Персиваль, стремящийся к своему священному Граалю. Конечно, я с ясностью вспоминал ее – знаменитую модель мирового уровня, воплощение вечной женственности. Вот только сладенькая внешность была результатом многочисленных хирургических вмешательств. Рейн Чаннинг была загадочным артефактом семидесятых годов, эпохи поклонения вечной молодости. В то время зрелые актрисы обращались к пластической хирургии, чтобы подтянуть обвисшую кожу, избавиться от морщин. Но история Рейн была уникальна. Молодая модель, едва достигшая двадцати лет, отдала свое лицо хирургическому скальпелю, доверилась мастерству хирурга, чтобы возродить образ невинной подростковой красоты. Она многократно возвращалась на сцену операционного театра, уходя оттуда с закутанным в бинты лицом. Когда бинты снимались, она снова и снова подставляла свое лицо девочки-подростка под лучи прожекторов – лицо, застрявшее в прошлом. Вероятно, именно она – на свой мрачный манер – и поспособствовала гибели этого жестокого культа молодости. Со сцены она ушла уже много лет назад. Недавно я вспомнил, что несколькими месяцами ранее услышал о смерти ее партнера по бизнесу и доверенного лица Гэвина Кайзера, молодого искусного модельера, создателя моды на биотекстиль.

Даже сейчас Рейн, почти достигнув тридцатилетней отметки, сохранила детское личико – дикий коллаж подростковых черт. В ее взгляде отражались всполохи тех пожаров, что сгубили и Кэрол Лэндис, и Мэрилин Монро. Пока она тихо беседовала с Джорджем, я осознал, что ее-то и видел танцующей с бродягой в пустом ночном клубе Западной Лагуны.

В то время, когда я приобрел лавку, здесь еще можно было найти старые журналы мод с целыми страницами, отведенными только под фотографии Рейн, с глазами раненой лани, поблескивавшими из-под повязки, закрывавшей ее только что воссозданные юные черты. Она же в платье последней модели, дефилирующая в биотканевой одежде в фешенебельном клубе. Она же – улыбающаяся Кайзеру, юнцу с физиономией красавца-гангстера. С многих точек зрения, связь между Рейн Чаннинг и этим молодым дарованием от мира мод на диво точно характеризовала эпоху разрушения старых устоев. Теперь же лицо Рейн было всего лишь отжившим свое реликтом, тенью на пороге забвения.

Тем не менее во время посещения моей лавочки эта перспектива наверняка представлялась ей достаточно отдаленной. Джордж был счастлив видеть ее. Наконец-то ему удалось повстречать в среде полного равенства одну из самых ярких звезд его юности. Не заботясь о наших взволнованных платьях, он раскрывал одну за другой витрины, демонстрировал содержимое шкафов. Неожиданным и странным образом обстановка в лавке выровнялась. Платья теперь едва шевелились на плечиках, подобно послушным домашним птицам.

Я предоставил Джорджу время, чтобы насладиться воспоминаниями, потом подошел к ним.

– Вы подействовали на наши платья успокаивающе. Похоже, что они любят вас.

Она обернула вокруг шеи мех песца и потерлась о него щекой. Мех ласково обвил ее плечи, как будто заботливо укрыв их в уютном гнездышке.

– Надеюсь, что так и есть, – откликнулась она. – Знаете, всего несколько месяцев назад я испытывала отвращение к этим нарядам. Мечтала, чтобы все эти ткани исчезли, чтобы все, кто их носил, оказались обнаженными на улице. – Она громко засмеялась. – А теперь вот я полностью хочу обновить свой гардероб.

– Мы восхищены тем, что вы начали с нашего магазина, мисс Чаннинг. Вы задержитесь в Алых Песках надолго?

– На какое-то время. Раньше я уже была здесь, мистер Самсон. Но все вокруг меняется постоянно – вы не замечали? А к вам вот приятно возвращаться – тут все неизменно.

Мы прогуливались между рядов одежды. Время от времени она легким прикосновением ласкала ткань своей белоснежной рукой подростка. Она распахнула плащ, и акустическое украшение – хрустальная роза, приютившаяся на груди, – издало мелодичную трель. Ее предплечья обвивали бархатные лозы. Казалось, что Рейн плывет в облаке живой пены, как современная молодая Венера.

Что же мне приглянулось в этой особе? На какой крючок удалось ей поймать меня? Глядя, как Джордж помогает ей подобрать эффектный вечерний наряд в нежных оттенках, пока другие предметы гардероба, разложенные на стульях кругом, мурлычут ей, я подумал, что Рейн Чаннинг и впрямь слишком уж напоминает ребенка – этакую Алису в Стране чудес моды. Каждое ее мимолетное прикосновение одаряло предметы особой жизнью. В памяти вновь ожил образ ее, танцующей с бродягой в заброшенном ночном клубе на окраине Западной Лагуны.

В то время как молодой водитель относил ее покупки к автомобилю, я обратился к ней:

– Я видел вас вчера вечером. В клубе рядом с пляжем.

Впервые она бросила на меня пробудившийся взгляд взрослого, странно контрастирующий с молодостью лица.

– Я живу недалеко, – сказала она. – В доме на берегу песчаного озера. Там играла музыка и танцевали люди…

Когда шофер распахнул дверь автомобиля, я заметил, что сиденья были сплошь уставлены безделушками и безумно сверкающими драгоценностями.

Потом они уехали – двое взрослых, прикидывающихся детьми.

* * *

Через пару дней я снова услышал музыку, доносящуюся из клуба. Я только что устроился на веранде своего поместья, когда ночной воздух пронзило слабое звучание стальных дребезжащих нот. Я спустился на темнеющий пляж. Сегодня бродяг было не видать, и Рейн Чаннинг блуждала между столиками клуба одна. Подол ее белого платья вычерчивал на песке обделенные смыслом абстрактные узоры.

Поблизости в ожидании застыл дюноход. Рядом с ним дежурил юноша с обнаженным торсом, уперев руки в бедра. Термальные вихри вздымали рябь на песке у его ног; крепкие икры под штанинами шорт отчетливо белели в сумерках. Широким лицом с перебитым, как у Микеланджело, носом он напоминал темного пляжного ангела. Он подождал, пока я не приблизился, затем двинулся вперед, пройдя перед самым моим носом настолько вплотную, что даже задел меня плечом. Его блестящая от пота спина отражала далекие огни Алых Песков все время, пока он пересекал дюны, направляясь к ночному клубу.

После этого странного рандеву я с чего-то вбил себе в голову, что Рейн Чаннинг исчезнет из моей жизни навсегда. Но на следующий день, когда я пришел к магазину, Джордж уже беспокойно бегал у дверей.

– Мистер Самсон, я пытался до вас дозвониться! С нами связалась секретарша мисс Чаннинг. Все ее покупки ведут себя неподобающе! Не сидят на фигуре, три платья распускают крой…

Я кое-как утешил его, затем пообщался с доверенным лицом Рейн – крайне нелюбезной француженкой. Она кратко сообщила мне, что два вечерних платья, одно коктейльное и три костюма – то есть все, что было приобретено в «Топлес-Газе», – «пошли в семя» по каким-то неясным причинам.

– Будьте в курсе, господин Самсон, я требую, чтобы вы немедленно явились к госпоже Чаннинг и либо заменили все ее покупки, либо возвратили их полную стоимость, шесть тысяч долларов! Другие варианты…

– Мадемуазель Фурнье, – отреагировал я решительно, собрав все остатки своего самолюбия, – никакого «другого варианта» не может быть.

Прежде чем я покинул магазин, Джордж бережно вынес мне цикламеновый спортивный костюм из певчей биоткани, пошитый на заказ для одного крайне состоятельного клиента.

– Чтобы поддержать вашу репутацию, да и мою тоже, мистер Самсон… в подобных случаях просто необходимо держать марку.

Костюм приник ко мне, точно невесомое кружево, змеиной кожей облепил меня, сам себя подгоняя под охват груди и бедер. Его краски сверкали и переливались, пока он изучал мое тело с должной осторожностью. Когда я вышел из бутика, чтобы сесть в автомобиль, люди оборачивались мне вслед, дивясь дорогой обновке.

Через пять минут после прибытия в резиденцию Рейн Чаннинг костюм притих и поник на моих плечах, точно раненый кот. В воздухе разлилось неприятное напряжение. Молодой шофер, приняв у меня машину, стартовал с места так резко, что покрышки жалобно взвизгнули. Взгляд его ясных колких глаз неприятно резанул по мне напоследок.

Мадемуазель Фурнье встретила меня величественным кивком головы. Это была старая дева лет сорока с угловатым лицом. Она была одета в черное платье колдуньи, дергавшееся на ее костлявых плечах, словно какая-то суетливая птица.

– Весь гардероб погиб, мистер Самсон! И не только платья от вас, но и уникальные, бесценные модели, последний писк парижской моды. Мы тут буквально потеряли голову!

Я сделал все возможное, чтобы успокоить ее. Одна из опасностей, когда имеешь дело с биотканями, заключается в том, что они очень легко поддаются панике. Семейная склока, гневный возглас, даже грохот резко захлопнутой двери – все это способно спровоцировать самоуничтожение. Даже мой костюм заметно увял под мрачным взглядом мадемуазель Фурнье. Поднимаясь по ступенькам, я бегло приласкал взволнованный бархат занавесей. Они тут же вернулись на свое место, успокоенные.

– Может быть, их используют слишком редко? – предположил я. – Этим тканям нужен постоянный контакт с человеком.

Мадемуазель Фурнье бросила на меня странный ироничный взгляд. В этот момент мы вошли в комнату на верхнем этаже. Сквозь занавешенные шторами окна можно было разглядеть просторную террасу бледно-зеленого цвета. Ниже ее виднелась утопающая в мареве гладь песчаного озера.

Мадемуазель Фурнье указала мне на распахнутые дверцы гардероба, расположенного вдоль стен просторного помещения.

– Контакт с человеком? Вот именно, мистер Самсон.

По полкам и отделам гардероба будто прошелся безжалостный вихрь. Платья раскидало по всей комнате – одно свисало с каминной полки, парочка укрыла широкую софу на манер покрывала. Почти вся ткань была инертной, покоробленной, лишенной естественной живой окраски. Иные наряды покрылись безобразным ворсом и катышками – этим уже наверняка ничто не поможет; их оборки почернели, усохли и загнулись кверху, как засохшая банановая кожура. Два вечерних платья, брошенные на секретер, совершенно одичали и переплелись нитями. В платяных шкафах ряды вешалок с одеждой нервно дергались взад и вперед, и их краски трепетали, словно свет обезумевших пульсаров.

После нескольких минут наблюдения за одеждой я почувствовал, что она с трудом, но все же начинает успокаиваться после эмоциональной встряски сегодняшнего утра.

– Кто-то сильно напугал их, – обратился я к мадемуазель Фурнье. – Неужели мисс Чаннинг не понимает, что с биотканями нельзя вести себя как капризная идиотка?!

Француженка резко схватила меня за руку.

– Мистер Самсон! У всех свои причуды. Постарайтесь сделать все, что в ваших силах. За труды вам заплатят безотлагательно, будьте спокойны.

После того как она ушла, я занялся платьями, висевшими неровными рядами. Мне пришлось снять с вешалок наиболее пострадавшие. Что до остальных, то я сперва постарался осторожно отделить их друг от друга – принялся ласково поглаживать ткань, пока наряды не расслабились и не успокоились.

Я уже приступил к осмотру шкафов в соседней комнате, когда открылось нечто удивительное и загадочное. В стенном шкафу, скрытом за двумя распахнутыми дверцами, я обнаружил множество платьев, выгоревших от времени и оставленных на вешалках погибать и вянуть – этакие забытые жертвы прошлого. Даже самые живые из них еле-еле реагировали на свет. Особенно меня поразило, что все они принимали странные, искаженные формы, а их краски текли, будто ткань была иссечена. Это явственно свидетельствовало о таинственном раздоре, разыгравшемся между Рейн Чаннинг и еще кем-то, кто бы то ни был, прожившим рядом с ней не один год.

Мне вспомнилась одежда женщины, погибшей в автокатастрофе близ Алых Песков – и то, как ее одежды расползлись по покореженному стальному корпусу машины сетью диких адских вьюнков. Вспомнил обезумевший гардероб, возвращенный мне семьей богатой наследницы после ее самоубийства. Вспомнил историю об убийце, закутавшемся в плащ, снятый с его жертвы, – одежда, огорошенная смертью прежнего владельца, сама задушила злодея, воспроизведя предсмертные судороги.

Оставив эти неупокоенные останки роскоши чахнуть в мрачных недрах гардероба, я вернулся в первую комнату. Я развешивал последние дрожащие платья, когда за моей спиной отворилась дверь, выходящая на террасу. Рейн Чаннинг шагнула из солнца в тень. Сейчас на ней не было привычных мехов – им на смену пришел раздельный купальник из биоткани. Желтые чаши бюстгальтера плотно облегали ее изящные формы, словно ласковые ладони. Несмотря на явные свидетельства утреннего бурного столкновения, она выглядела чинно и уравновешенно при осмотре уже успокоившихся обитателей своего гардероба. Ее юное личико как никогда остро напоминало маску – или хитроумный макияж, нанесенный на неприметные азиатские черты маньчжурской императрицы.

– Мистер Самсон! Они совсем утихли! Вы прямо как…

– Прямо как святой Франциск, приручающий птиц? – подсказал я, все еще раздраженный чрезвычайно грубым требованием прибыть в эту резиденцию в Западной Лагуне. Чтобы смягчить свою резкость, я указал рукой на закрытые шкафы в соседней комнате: – Простите за любопытство, но там у вас хранятся странные реликты!

Она подхватила мой пиджак и накинула его на свои голые плечи, изображая при этом приступ стеснительности. Надо сказать, что этот жест, несмотря на фальшь, выглядел просто очаровательно. Ткань сразу же прильнула к ее телу, словно огромный розовый цветок, лаская ей плечи и грудь.

– Прошлое для меня – как мрачный лес, где вечно сверкают глаза демонов. Территория бедствия, где я извечно обречена купаться в страхах и комплексах. Я признаю, что вас сюда вызвали под ложным предлогом, мистер Самсон. С самого утра у меня все не ладится, а вы – мой единственный достойный доверия сосед.

Она подошла к окну и выглянула наружу, изучив взглядом песчаное озеро.

– Причины, привлекшие меня назад в Алые Пески, могут показаться безумными…

Сначала я слушал с недоверием, но затем что-то в ее поведении заставило меня поверить в ее искренность и забыть об осторожности. Я понял, что ее полуночный спутник, тот парень с дюнохода, и послужил причиной недавнего сокрушительного стресса.

Мы перешли на террасу, где устроились на складных стульях возле бара. После этого в течение нескольких часов, проведенных мной в этом доме без зеркал над цветным озером, она рассказывала мне о годах, прожитых с Кайзером. Она рассказала, как он нашел ее, когда она пела в ночном клубе под открытым небом в Западной Лагуне. Он сразу же приметил пятнадцатилетнюю красотку, олицетворявшую культ вечной молодости, и быстро сделал из нее свою лучшую модель для демонстрации одежды из создаваемых им биотканей. Четыре года спустя прошла ее первая операция на лице. В последующие годы таких операций было немало. После смерти Кайзера ей не оставалось ничего иного, кроме как возвратиться сюда, в Западную Лагуну – в эту виллу возле давно заброшенного ночного клуба.

– Я оставила немало кусочков себя во всех этих клиниках и частных хирургиях, и мне так хотелось надеяться, что хоть здесь я немного оправлюсь, восстановлюсь…

– Как умер Кайзер?

– От сердечного приступа – так мне сказали. Его охватили жуткие конвульсии, и выглядел он так, словно его искусала стая бешеных псов. Перед смертью он так впился ногтями себе в лицо, что… – Она побледнела и не нашла сил продолжить.

– Не было ли каких-нибудь подозрений… – нерешительно начал я.

Она судорожно вцепилась в мою руку.

– Гэвин совершенно растерял рассудок. Он желал, чтобы наши отношения оставались неизменными. Эти махинации, подтяжки… Он стремился к тому, чтобы я вечно сохраняла облик пятнадцатилетней девушки не из-за модных тенденций – ему требовалось, чтобы я оставалась такой же, как в те дни, когда он влюбился в меня.

Не то чтобы мне были по-настоящему интересны причины возвращения Рейн Чаннинг в Западную Лагуну. Куда больший интерес пробуждала во мне она сама. Под вечер каждого дня я подъезжал к ее вилле, и мы устраивались под навесом у бара, наблюдая за переливами марева над песчаным озером. Она пересказывала мне свои сны – красной нитью через них пролегал ужас перед возрастом. Вечерами, когда в покинутом ночном клубе кто-то включал музыку, мы проходили через дюны и танцевали среди заметенных песком столиков.

Кто принес сюда проигрыватель и эту единственную пластинку без этикетки? Как-то раз, случайно обернувшись, я увидел парня с могучими плечами и перебитым носом, державшегося поодаль, возле застывшего в темноте дюнохода. Он пристально следил за тем, как мы с Рейн медленно проходим мимо, нежно обнявшись, – ее голова на моем плече. Она прислушивалась к мелодии своего акустического украшения, и ее взгляд безразлично скользил по лицу наблюдавшего за нами красавца. Я нередко заставал его в середине дня. Наверное, это был кто-то из легиона отвергнутых Рейн поклонников, теперь с любопытством и даже, как мне показалось, с симпатией наблюдавший за своим более удачливым конкурентом. Музыка в ночном клубе, видимо, отражала его специфическое чувство юмора.

Однажды вечером, когда я завязал разговор с Рейн об этом незнакомце, она категорически заявила, что не имеет ни малейшего представления о нем и даже не может вспомнить, встречала ли его когда-либо. В ответ на мое предложение попросить его покинуть место, где мы находились, Рейн отрицательно покачала головой. Однако, несмотря на ее отказ, я не унимался:

– Он появился здесь не просто так. Что случилось между вами?

– Почему тебя это волнует? – холодно поинтересовалась Рейн.

Я понял, что дальше давить не стоит. Ее взгляд оставался пристальным, но я все равно расслабился на песке рядом с ней, позволяя солнечным бликам резвиться на моей коже.

Через несколько недель я снова встретил того парня. После полуночи я проснулся на террасе виллы, услышав во сне знакомую мелодию, доносящуюся из клуба. Под террасой в тусклом свете промелькнул силуэт, идущий к песчаным дюнам. На пляже термальные ленты, принесенные прибоем, льнули к белому песку. На вилле к тому моменту остался только я – мадемуазель Фурнье отбыла на несколько дней в Ред-Бич, а шофер всегда спал в оборудованной для себя комнатке над гаражом. Я пробежал через калитку, выходящую в темную аллею, и направился к клубу. Музыка плыла мимо меня, парила над равнодушными песками пляжа.

В ночном клубе я никого не застал. Пластинка крутилась для самой себя на пустынной сцене. Я бродил между столиками, пытаясь выискать следы Рейн. На несколько минут я задержался возле бара, облокотившись о стойку, когда из темноты ко мне устремилась безошибочно узнаваемая фигура. Шофер. Он кинулся на меня, метя кулаком в лицо.

Я увернулся и схватил его за правую руку, прижав к стойке. Его лицо в темноте исказилось злобным оскалом. Он высвободился и повернулся к озеру за дюнами. Музыка все еще звучала, пластинка играла снова и снова.

Оказалось, они все это время были у песчаного берега – рука Рейн покоилась на бедре юноши, в то время как он, изогнувшись от напряжения, пытался сдвинуть увязший дюноход с места. Я не знал, что мне делать. Меня поразило, насколько непринужденно он обращался с Рейн. Я застыл среди дюн, возвышавшихся над пляжем, неотрывно глядя на Рейн, чья белая маска, заменявшая лицо, двоилась в обманчивом лунном сиянии. Я не услышал шорох шагов по песку – шофер подкрался незаметно и ударил меня в висок.

Очнулся я в постели Рейн на безлюдной вилле. Сияние луны погребальным саваном окутало террасу. По стенам метались гротескные тени, уродливые жильцы какого-то жуткого птичника. Мне представлялось, что я слышу в абсолютном безмолвии, воцарившемся на вилле, как они рвут друг друга на куски. Иногда же мне казалось, что это висельники, дергающиеся на своих веревках.

Выбравшись из постели, я уставился на собственное отражение в распахнутом окне. На мне был костюм из золотого ламе[41], сверкающий в лунном свете броней призрачного архангела-демоноборца. Прижав руку к раскалывающемуся от боли черепу, я вышел на террасу. Мой позолоченный костюм плотно прильнул к телу. Его отвороты сильно давили на грудь.

На обрамленной рододендронами аллее зелень наполовину скрывала автомобиль Рейн. За рулем сидел молодой шофер. Он остановил на мне свой скучающий взгляд.

– Рейн!

На заднем сиденье шевельнулся чей-то призрачный силуэт. Это был мужчина с обнаженным торсом, развалившийся на подушках. Не желая становиться зрителем разворачивающегося действа в этом несуразном одеянии, я принялся сдирать его с плеч – но, не успев и пикнуть, был плотно схвачен за икры и бедра. Попытавшись шагнуть вперед, я лишь прочнее увяз в золотых силках! Я посмотрел на рукава – ткань яростно светилась, закручиваясь прямо на мне узлами, ее волокна стягивались в миллион крепких стяжек.

Каждый вдох давался все труднее и труднее. Я хотел пошевелиться, но не смог даже поднять руки, чтобы разжать отвороты пиджака, тисками сдавившие шею. В тот момент, когда я рухнул на парапет, аллею осветили фары – автомобиль медленно двинулся вперед по скрежетавшему под шинами гравию.

Я лежал в канаве, повергнутый навзничь, с насильно вывернутыми за спину руками. Сияющий костюм золотого оттенка ослепительно горел во мраке, а желтые блики выплясывали рьяный танец на окнах балкона. Вдруг внизу машина вылетела из-за ворот и стремительно рванулась во тьму, ревя двигателем.

* * *

Когда я пришел в сознание, какие-то руки энергично массировали мне грудную клетку. Затем меня подняли и посадили, прислонив спиной к каменному барьеру террасы. Я сидел без сил, чувствуя неотступные удары боли, когда при каждом вдохе и выдохе грудь, обретя прежнюю свободу, вздымалась и опускалась. Молодой человек, голый по пояс, стоял на коленях передо мной. В его руке блестело серебряное лезвие – с его помощью он освобождал мои ноги от последних клочков золотистой ткани. Изорванные куски материи слабо сверкали, словно угасшие угли среди мрачного пепла.

Молодой человек наклонил мою голову назад и с огромным интересом заострил взор на моих глазах, затем плавно убрал острый предмет.

– Вы и впрямь походили на гибнущего ангела в этом наряде, Самсон.

– О, небеса… – Я повис на парапете, внимая очагам боли, разгоравшимся там и сям по всему телу. – Проклятый костюм едва не удавил меня! Кто вы такой?

– Меня зовут Язон. Язон Кайзер. Вы меня уже давно видите, верно? Мой брат был убит именно этой тканью, Самсон.

Твердый взгляд юноши неотрывно следил за мной. Теперь я улавливал в его лице черты сходства с братом, несмотря на перебитый нос.

– Кайзер? Хотите сказать, ваш брат… – Я протянул руку к обрывкам позолоченной ткани. – Он был убит, задушен?

– Он погиб в этом роскошном одеянии. Бог знает, что ему довелось увидеть перед смертью, но это убило его. Как иронично: мастер, загубленный собственным изделием. – скривив лицо, Язон поддал рдеющим лохмотьям ногой и взглянул на пустынную виллу. – Я знал, что она вернется сюда. Почти ожидал, что эта гарпия подцепит какого-нибудь не повинного ни в чем бродягу… Но подставились под удар вы. И, как и ожидалось, в какой-то момент вы ей наскучили. – он указал на окна ее комнаты. – Костюм хранился там, рассчитанный именно на то, чтобы вновь пережить подобный кризис. Знаете, я ведь был с ней в автомобиле, когда она решила применить его. Самсон, именно таким образом она отправляет своих любовников в рай.

– Погодите-ка… Выходит, она не узнала вас?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Она никогда раньше не встречала меня. Мы с братом не особо-то ладили. Тем не менее, можно сказать, в лице любого человека всегда есть определенные знаки, черты сходства – на то я и рассчитывал. Мне требовалась лишь пластинка, старый лейтмотив этого клуба… и я нашел ее в баре.

Забыв о помятых ребрах и поврежденной коже, я все думал о Рейн, о ее странной детской личине. Она вернулась в Западную Лагуну, чтобы пережить все заново – и события, втянувшие ее в мрачную реконструкцию смерти Кайзера, услужливо повторились.

Язон пошел к вилле. Я, осознав, что гол как сокол, остался на месте.

– Куда вы? – окликнул я его. – Там никого.

– Я знаю. Не так-то легко было напялить на вас этот костюм, Самсон. Одежда догадывалась о том, что здесь готовилось. – он кивнул в сторону дороги. Свет автомобильных фар скользил в этот момент вдоль берега озера, в пяти милях к югу от нас. – Скажите «прощай» мисс Чаннинг, Самсон.

Я опустошенно следил за автомобилем, пока он не скрылся за холмами. В той стороне, где стоял заброшенный ночной клуб, порывы темного ветра вычерчивали на песках дюн новые символы, обделенные всяким смыслом.

– Скажите ветру «прощай»…

1966