Первое ощущение после возвращения в мир бодрствующих и истинно чувствующих – асфальт, мокрый асфальт, царапины от его зазубрин на лице и запястьях. Больно.
В истощенном свете ранней непогоды четырехугольная дорожная развязка, нависшая над ним, исполненная парапетов, прилегающих друг к другу под неожиданными углами, виделась небывалостью, частью двусмысленной декорации.
Чувствуя, как вымоченная ткань скафандра льнет к его телу, он поднялся на насыпь. Отсюда, с этой неожиданной высоты, недостроенные сегменты автодороги складывались в разбитое целое будущей модели лунного кратера.
На обочине была припаркована пустая машина. Повозившись с открытием дверцы, он проник в салон и сел за руль. Руки заскользили по выпуклостям приборной доски, абсолютно неизведанной панели управления абсолютно неизведанным устройством, кое-как считывая с нее неуместно конфигурированные брайлевские словеса. Когда они нашли верньер и чувственно выкрутили его, радио вознесло свои постнатальные вопли во влажный воздух, и молодая женщина, стоявшая, облокотившись о балюстраду в пятидесяти ярдах от него, встревоженно оглянулась и побежала навстречу машине. Все то время, пока он блаженно внимал новостям, ее по-детски кукольное личико все мельтешило где-то там, прямо за лобовым стеклом. Отрывистые фрагменты репортажа о катастрофическом приземлении неизвестного объекта из космоса звуковыми аналогами перекати-полей прокатывались по обнаженному бетону.
Ведя машину по бетонному усу главного шоссе, Кэтрин Остин украдкой поглядывала на своего попутчика, мужчину в изодранном серебристом комбинезоне на пассажирском сиденье. Его суровое лицо с синевой небритости то и дело оборачивалось к окну со скучающим выражением. Единственным фокусом интереса казалась приборная доска машины – он изучал ее клапаны и рычаги, словно абориген, завороженный яркой игрушкой. Кем он был? Жертвой дорожно-транспортного происшествия? Или, быть может, выжившим после авиакатастрофы пассажиром самолета? Душевнобольным, эксцентричным извращенцем? Его появление она застала случайно – в пути ее настигла непогода, и она решила переждать самый пик шторма под эстакадой. Но что же именно произошло там? Зрение подвело ее в тот момент – мужчина появился из самого сердца вихря, как ниспровергнутый архангел.
Задумчиво опустив взгляд и закусив губу, она стала наблюдать за его сильной рукой. Пытливые подушечки пальцев прохаживались, надавливая то тут, то там, вверх и вниз по ее левому бедру.
Сквозь окуляры бинокля Кестер наблюдал за чернеющими в огне остовами из стали в самом центре стадиона. Вечерний бриз сносил прочь клубы дыма, искусственно-черного; толпа зрителей мельчала. Лица присутствовавших были землистыми и щербато-угловатыми – будто изукрашенные вмятинами, последствиями столкновений с незримыми адскими экипажами. Кестер перевел взгляд на забинтованного мужчину, сидящего на скамейке для шоферов. Когда наступил кульминационный момент перформанса, этой театрализованной дорожной аварии, он догадался, что мужчина был одним из водителей, исполняющих пленительные роли жертв автокатастроф. Все верно, ведь он, похоже, едва ли осознавал противоестественные столкновения, творившиеся снова и снова, в замкнутом на самом себе лимбе, в нескольких ярдах впереди него. Взгляд его, миновавший пустые пивные жестянки и автомобильные покрышки, был холодным и пустым.
Брезгливо пожав плечами, Кестер отдал бинокль маленькому мальчику, нетерпеливо топтавшемуся за его спиной. Встав, он стал продвигаться по пустой арене, вытирая влажные ладони о замшевый с кожаными вставками чехол, облепивший корпус фотокамеры.
Они обходили аэродром по периметру, стараясь не наступать на мотки колючей проволоки с запутавшимися зелеными клочками травы. Кестер протянул руку и указал на раскрошенную скорлупу разбившегося черного вертолета.
– Как видите, срок аренды аэродрома истек в прошлом году.
Он ждал какого-нибудь внятного ответа от мужчины в изорванном серебристом комбинезоне, но тот, все еще молча, вернулся к привезшей его машине.
– А если не секрет, – окликнул его Кестер, – какие воздушные суда вы собрались тут сажать вообще?
Мужчина пристально и пристрастно разглядывал свое отражение в окне автомобиля, словно восстанавливая в памяти собственную идентичность. Вот только лобовое стекло, исчерченное струйками дождя, исказило черты его выразительного лица до неузнаваемости, преобразовав в диспропорциональную личину, в отечную маску из папье-маше, будто вышедшую из-под рук умалишенного приверженца поп-арта.
Его налитые кровью глаза бездумно обшарили Кестера. Он отвернулся и оглядел небо от горизонта до горизонта, будто выжидая миг, когда армада военизированных «шаттлов» грандиозно объявится и запросит посадку где-то в этих окрестностях.
Кестер привалился к капоту машины, отмечая большую примитивную силу крупных рук и плеч спутника. За последний час он намеренно разговаривал с ним на бессмысленном летном жаргоне, но мужчина в изорванном серебристом комбинезоне, казалось, способен был понять его бред. Все вокруг него являло собой элемент пазла. Взять хотя бы вот что: на переднем сиденье машины лежала пачка рекламных буклетов для нового терминала аэропорта, чей абстрактный дизайн заставлял думать о никак не встающей на место части китайской головоломки; полусферические формы новой постройки в последнее время стали все чаще мелькать на рекламных щитах вдоль наиболее загруженных автострад.
Дрожащий свет проникал сквозь стены пустых баков аквариума вокруг них. Глядя на этот лабиринт осклизлых стекол, Кэтрин Остин чувствовала на своем локте его жесткие пальцы. Совсем недавно они распрощались с Кестером. Теперь же он становился все более и более нервозно-озабоченным, вышагивая с ней на буксире между аквариумной пустотой пустыря, освещенного вспыхивающими искристыми прожекторами на высоких бетонных мачтах, и кирпичными стенами травматологического отделения больницы, подсвеченными медовым сиянием редких окон. Зачем он повсеместно арендовал эти пустынные загородные земли? Со стороны это выглядело так, будто он подготавливал посадочные площадки для каких-то неведомых кораблей.
Она споткнулась о моток резинового шнура и схватилась за ушибленную ногу, пока он вглядывался в потемневшую воду в баках. Перебивка: фрагменты квантифицированной утробы, точки вхождения в каналы-форамины[39] памяти и желания.
Она сидела перед туалетным столиком, слушая, как по радио передают репортаж о погибшей космической капсуле. Она взглянула в зеркало и непроизвольно сложила руки на маленьких грудях. Он пристально смотрел на нее с почти клинической отстраненностью, будто снимая мерки с ее брюшной области и ягодиц для очередного нового извращения. Всю неделю, когда они лежали в кровати в арендованной квартире, акты их совокуплений становились все более абстрактными. Странный опыт поначалу отталкивал ее, но теперь она осознала его истинную суть: те акты были подобны мостам, и по ним ее гость надеялся совершить побег. Она выключила радио, когда закончился выпуск новостей. Стараясь не вздрагивать, она ждала, пока его сильные руки скользили по ее телу.
Выехав к побережью, доктор Натан указал Кестеру на отмель в устье реки:
– Космический корабль распался на части уже при снижении. Вполне вероятно, что пилоту удалось спастись. Разумеется, одному небу ведомо, какие метаморфозы претерпел его рассудок в последние минуты. Вспомните об отчетах русского космонавта Ильюшина, впоследствии сошедшего с ума.
Доктор остановил машину на заболоченной пристани. Они вышли наружу и зашагали по мокрому песку в сторону развалин. Натан наклонился, чтобы поднять раздавленного моллюска.
– Если основательно задуматься на эту тему, мы ничтожно мало знаем о реальных последствиях этой катастрофы в космосе. О последствиях, которые затрагивают напрямую нас, я имею в виду. Можно рассматривать эту катастрофу как тайное событие, покрытое слоем информационной мимикрии и выраженное через неправильные углы ступенек, провальные рекламные кампании, неудовлетворительные сексуальные отношения, изломы арифметики повседневной жизни. Вы ведь сами сказали – эта неделька выдалась во многих отношениях странной… но все-таки, кто тот парень, которого вы все время преследуете?
Кестер сидел на краешке стула и наблюдал за парасоревнованиями спортсменов в инвалидных колясках, кружащих по баскетбольной площадке. В его памяти ожил случай двухгодичной давности. Тогда, возвращаясь вечером домой, он увидел распавшийся при посадке «Космос–253». Полминуты небо светилось сотнями пылающих обломков – будто целый воздушный флот был охвачен огнем.
Когда раздались аплодисменты, Кестер поднялся со своего места и заспешил прочь, пробираясь сквозь толпу зрителей и игроков.
Человек в изодранном серебристом комбинезоне быстро выкатывал к выходу одного из инвалидов, сбитого с толку. Интересно, что он делал здесь, в госпитале для летчиков-калек?
Сквозь пелену дождя за окном можно было различить летное поле и краешек пляжа. Лавируя между теннисными столами, доктор Натан пересек спортзал и открыл дверь в запущенную оранжерею.
«Машина», которую описал ему Кестер, лежала на стеклянном столике, снесенные сюда мониторы заключали ее в жертвенный круг. Доктор бегло просмотрел список предлагаемых программ, вздохнул и выглянул в окно.
Одинокая фигурка брела вдоль пляжа, а дождь все не переставал. Вернувшись в коридор, Натан пригласил Кэтрин Остин. Пока она нервно просматривала набор программ – как если бы выискивала в них следы былой привязанности, – он курил и ждал.
Данные, которые были выведены на мониторы для учета доктора Натана:
Screen 1: фотография недостроенной четырехугольной дорожной развязки; бетонные эстакады даны в поперечном разрезе и обозначены одним словом: crater.
Screen 2: репродукция картины Сальвадора Дали «Мадонна Порт-Льигата».
Screen 3: 500 воображаемых отчетов о вскрытии жертв первого в истории крушения самолета марки «Боинг–747».
Screen 4: ряд зарисовок, изображающих сеть коридоров психиатрической лечебницы Белмонт.
Screen 5: «маски смерти» на лицах Армстронга и Олдрина со снимка, сделаного во время очередной «космической» пресс-конференции.
Screen 6: таблица исследования кислотности воды в отстойниках муниципального водоснабжения в Стейнс-Тауне.
Screen 7: терминальная фонограмма голоса неизвестного самоубийцы, сделанная им самим.
Screen 8: рекламный буклет нового полусферического терминала аэропорта.
Доктор Натан сочувственно взглянул на молодую женщину.
– Быть может, эта постройка – овеществленное признание в любви к вам, Кэтрин. На более прозаическом уровне они, кажется, представляют собой компоненты некоего странного космического корабля. Здесь транспорт, несравненно более мощный, чем любой имеющийся в распоряжении современной науки, – позволяющий преодолевать огромные расстояния во всех смыслах, начиная от простого прямого и заканчивая всевозможными метафорическими. Нашим энтузиастам космоса такое и не снилось. – Доктор Натан указал на одинокую фигуру человека, до сих пор исследующего пляж, чей скафандр промок под дождем насквозь. На песке была выстроена путаная конструкция из прибившихся к берегу деревяшек и натянутых на ржавые обрезки труб рыболовных сетей.
– Я полагаю, – произнес доктор, – что с помощью таких конструкций он собирается вернуться туда, откуда прибыл. В космос.
При слабом освещении гостиничного номера она исследовала ящики туалетного столика. Ковер и постель были завалены газетными вырезками, рекламными брошюрами, обрывками страниц из учебника по геометрии. Оставив ящики в покое, она подняла с пола постер, рекламирующий новый фантастический фильм. Под выпуклым стеклом шлема было его лицо.
Неужели он на самом деле снимался в этом фильме? Или это была просто очередная из его странных выходок? Его личность, казалось, затрагивала все сущее под косым углом. Даже их связь была отмечена той же неясностью, неуловимостью смысла.
Все еще держа постер в руках, она подошла к окну и выглянула во двор. Скульптуры в садике отбрасывали длинные тени, и где-то там, в королевстве теней, он вышагивал по дну осушенного плавательного бассейна.
Его внимание занимал осушенный плавательный бассейн – в плоскостях стен и пола образовалась темпоральная пробоина, делающая старт астрокапсулы невозможным.
Он также думал о груди Мэрилин Монро, потому что в растекшихся липоидах мертвой кинодивы ему виделись прямые истоки собственного падения и оправдание тому факту, что с Кэтрин Остин он так и не нашел общего языка.
Вмятина на стальном борту автомобиля нагляднейшим образом демонстрировала противоестественные структурные решения его собственного кожного покрова, неизбывно дисгармоничные позы и жесты.
Все это были небольшие, но досадные отказы техники, и с ними надо было что-то делать.
Он выжидал на бровке тротуара, пока служащие художественной галереи помогали молодой женщине-калеке выбраться из автомобиля. Они поставили хромированное сиденье на платформу с колесиками, и солнечный свет озарил изуродованные конечности. Женщина перехватила его взгляд, направленный в то место, где смыкаются ее ноги, и, кажется, поняла его. Лицо ее было суровым и очень бледным. Кестер прошептал в сторону:
– Я ведь знаю ее! Это Карен Новотна. Но ведь вы не будете…
Он оттолкнул Кестера и направился в галерею вслед за инвалидной коляской. Кожей он чувствовал давление солнечного света, экскрементально стекающего по тротуару.
Весь день он кружил по городу, следуя по пятам за белым автомобилем – с женщиной-инвалидом внутри. На перекрестках, подобравшись совсем близко, он разглядывал ее бесцветное лицо, изуродованное шрамом, рассекавшим щеку от виска до линии губ. Ее сильная рука ловко управлялась с переключением скоростей. Он преследовал ее от клиники до художественной галереи, пытаясь заметить малейшую перемену в ее холодном лице, и процесс переключения скоростей посредством правосторонней коробки передач виделся ему изысканно-возбуждающим.
Стоя на балконе своих апартаментов, он наблюдал за женщиной через визир кинокамеры Кестера. Женщина в хромированной коляске ездила по садику, разбитому на крыше. Бывало, напудриваясь, она внезапно начинала корчиться и извиваться; казалось, ее внутренности вот-вот покинут тело, миновав кольцо ротового отверстия, ожесточенного судорогой.
Его особое внимание привлекали следующие действия:
– припудривание лица: ласкаемый мягкой пуховкой для пудры шрам по своей геометрии был похож на помятое автомобильное крыло – и на резкие переходы отношений с Кэтрин Остин;
– мочеиспускание: положение увечного тела, поддерживаемого шкивами, вторило гротескным перспективам экспонатов музея Соломона Гуггенхейма и тончайше подмечало антагонистичную природу пространства и времени, столь тонко ощущаемую Кестером;
– самоудовлетворение: наблюдая за судорогой, растянувшей ее деформированный хребет, он вновь созерцал хромированные стойки панорамного ветрового стекла, обратную тягу выруливающего «Боинга».
Он прислонился к исковерканному автомобилю, поставленному на постамент в центре галереи, и краем уха слушал ничего не значащий разговор:
– …Установленный на переднем бампере контакт включает камеру, предоставляя вам, таким образом, полную видеозапись столкновения. А если к тому же в аварию попадает какая-нибудь знаменитость, то пленку можно выгодно продать. И в конце концов, видеозапись, прокручиваемая назад, позволит вам увидеть собственную смерть в режиме реального времени…
Карен Новотна вкатила свое тело в галерею, ее лицо исказила недобрая гримаса. Он подошел к ней и дружески улыбнулся. Ее тело лучилось сильной – и небывало порочной – сексуальной энергией.
В гараже, рядом с плавательным бассейном, он исследовал внутренности белого автомобиля Карен и обнаружил следующие векторы влечения:
(1) хромированная педаль сцепления у правого квадранта рулевого колеса;
(2) черный кожаный поручень ниже дверного порога;
(3) панель стороннего управления тормозной педалью, вмонтированная в переднюю поверхность рулевой колонки;
(4) декоративная рукоятка в спинке кресла;
(5) войлочная поверхность пенопластовой спинки кресла;
(6) неистертая планка вмонтированной в пол педали сцепления;
(7) серебряная арматура педали сцепления;
(8) истертые металлические направляющие хромированных мостков для кресла;
(9) несимметричные отпечатки ягодиц и бедер на пенопластовом сиденье;
(10) отделанная продольная впадина для позвоночного крепления;
(11) кожаный хирургический клин на правом полушарии сиденья;
(12) отделанная коническая впадина для бандажа левого бедра;
(13) испачканный кожаный ободок мочеприемника;
(14) стальная воронка мочеприемника;
(15) покрытая трещинками плексигласовая крышка отделения для бумажных салфеток в приборной доске.
Вместе с Карен Новотной он изучил множество грудей, выясняя пространственно-временные характеристики соска и розового кружка вокруг него. В белом автомобиле они кружили по улицам, рассматривая груди женщин – манекенов в витринах, молоденьких девушек, перезрелых матрон, мастэктомированных стюардесс. Мягкое брюшко нижнего грудного изгиба описывало восходящую траекторию полета самолета, стартующего ввысь с взлетной полосы аэродрома. Небеса его ума были заполнены геометрией этих вездесущих невесомых полусфер. Держа на коленях блокнот, чьи страницы приютили сотни зарисовок и скетчей женских грудей, он одновременно наблюдал, как сильные руки Карен Новотны умело ведут автомобиль в лабиринте запруженных толпами улиц. Она доверилась ему с некоторой долей юмора:
– Между прочим: решение удалить мою собственную левую грудь было очень трудно принять. Но необходимо – из эстетических соображений. Ты мог бы использовать это в своей рекламной кампании? Кстати, а что ты рекламируешь?..
В тусклом свете фюзеляж самолета казался корпусом громадного корабля. Стоя на крыше аэровокзала, Кестер разглядывал мокрую поверхность взлетно-посадочной полосы. Они прогуливались рука об руку, словно уединившиеся в парке любовники. Карен Новотна передвигалась кошмарными рывками. Кестер оперся локтями о перила и принялся изучать фотографии: секции стен, зоны ранений, элементы коммуникационной системы спутника, промежности, пустынный пляж – что это? Жанры странного концептуального искусства? Или знаки очередной бессознательной попытки спастись?
Да, он был выброшен в мир, словно на необитаемый остров. В мир в той же степени враждебный и непонятный, что и какой-нибудь минеральный лес кисти Макса Эрнста.
Доктор Натан щелкнул диапроектором. Кэтрин Остин восседала в пассажирском кресле с измочаленной сигаретой в подрагивающих пальцах.
– То, что представляют собой эти якобы непристойные фотографии, есть ключевые моменты трагической психодрамы – по каким-то причинам предзаписанной. Кажется, мисс Новотна играет роль увечной искусительницы, разбитой мадам Дали. Можно расценивать эту драму еще и как своего рода пусковую установку…
Доктор Натан вышел из машины и пошел по краю эстакады. В сотне футов под ними на парапете насыпи стоял Кестер. На поручне, на уровне его груди, покоилась камера.
Настала идиллическая эра, эра успокоения и абсолютного принятия, знойный полдень утопии. Они с Карен Новотной гуляли вместе, грезя близостью, бредя страстью. Они без цели курсировали среди пациентов в палисаднике психиатрической лечебницы и смеялись, глядя в их вымаранные, пустые лица – представляя их левретками на приеме у королевской четы. Они обнимали друг друга, а изогнутый балкон грязной террасы, где они стояли, видом своим напоминал ампутированную конечность. Безумцы таращились на их соитие.
К дюнам они приехали в большом автомобиле с открытым верхом. Голубая вода текла по дну обмелевшего устья, бетонные разделители взрезали ее зеркальную поверхность. По бесплодной земле прыгали солнечные зайчики. Он помог Карен Новотне вылезти из салона. Яркий хром блестел у его пальцев, когда они касались ее запястий. Прокатывая ее кресло по зарослям выбеленной солнцем травы, он увидел Кестера, крадущегося среди бетонных конструкций. Объектив камеры «Никон» хищно посверкивал на солнце.
Он толкал хромированное кресло к виадуку, цепочка следов вилась за ним по незастывшему цементу. Бетонные колонны по обеим сторонам дороги поддерживали необъятные склепные своды. Он остановился в центре четырехугольной развязки, откуда ограждения напоминали уже знакомый ему плацдарм, и с силой оттолкнул Карен Новотну. Кресло поехало вниз, опрокинулось и сбросило женщину в жидкий цемент. Он смотрел на пылающий хром коляски; мерцая отполированными спицами, беспомощно вращались в последнем вальсе колеса. Остановившись в пятидесяти ярдах от них, Кестер встал на колено; застрекотал «Никон». Постепенно он сокращал расстояние между ними, пряча лицо за видоискателем. Он с трудом удерживал равновесие на неровной поверхности, из-за чего его походка была похожа на танец неисправного робота. Приближение Кестера являлось как бы декоративной пластиной из стекла с выгравированным титром; сам титр представлял собой пронзительный вопль Карен Новотны.
Увечья Карен Новотны были ключами к его свободе. Кодами, которые расшифровали несовершенные перспективы времени-пространства. Он взглянул вверх, в небо. Наконец-то оно распахнулось ему, сдергивая покровы с безмятежной голубизны его разума.
Кестер стоял в считаных шагах от него, все еще пряча лицо за камерой. Стрекотание пленки нарушало симметрию пейзажа, и с этим надо было что-то срочно сделать.
Переступив через ноги Кестера, он двинулся прочь от обоих тел. Из автомобиля, стоящего на виадуке, за ним наблюдали доктор Натан и Кэтрин Остин. Он пересек арену и исчез под аркой – оправдав наконец всю геометрию насилия и эротизма четырехугольной дорожной развязки.
1969