– Черт бы побрал этих чаек! – пронзительно вскрикнул Ричард Мэйтланд. – Умоляю, Джудит, заставь этих птиц улететь!

Она подбежала к инвалидной коляске и суетливо поправила наглазник на его лице. Бросила взгляд на речной пляж, простершийся за лужайкой.

– Просто не думай о них, – произнесла она. – Они там сидят, вот и все.

– В том-то и дело, что не все! – Взвесив трость в руке, Ричард взмахнул ей – воздух рассерженно свистнул. – Эти твари следят за мной, нутром чую!

На весь реабилитационный срок они заселились в дом матери Ричарда, обитель ярких воспоминаний. По нелепой случайности Ричард схлопотал травму глаз, и, если бы не вдруг начавшийся воспалительный процесс, отделался бы временной слепотой. Но судьба не дала ему шанса: осложнения, операция, месяц вынужденного мрака.

Как у многих слепцов – неважно, уродившихся такими или потерявших способность видеть в возрасте, – чувства Ричарда Мэйтланда болезненно обострились.

От дома до берега было пять миль, но гонимые приливом, гнездившиеся в дельте ненасытные чайки перебрались на новое стойбище, в пятидесяти ярдах от лужайки, где он любил отдыхать в своей коляске. Джудит едва слышала шум птиц, но для Ричарда их клекот был подобен дьявольской литании, раз за разом выкрикиваемой прямо в уши из томно-теплого эфира и порождающей болезненные видения скользких базальтовых берегов, омытых хладной кровью тысяч растерзанных рыбин.

В слепом гневе он застыл, позволяя адским птичьим голосам заполнить череп, подобно древней вазе, но тут пришел краткий миг тишины – а потом вся стая, полоща по воздуху похрустывающими, как листы бумаги, крыльями, взвилась в небо. Вцепившись в трость, так что побелели пальцы, Ричард весь подобрался в коляске – ему почудилось, что сейчас птицы разом атакуют его и их мерзкие острые клювы сорвут повязку и вонзятся в его слезящиеся незрячие глаза.

Будто стремясь оградить себя от их гнева, Ричард продекламировал молитвенно:

За две недели, прошедшие после выписки из стационара, Джудит прочла ему вслух почти все стихотворения раннего Элиота. Грай незримых чаек как нельзя лучше вписывался в его пасмурные поэтические ландшафты.

И вот птицы снова усеяли пляж, и Джудит нерешительно прошла по лужайке навстречу Ричарду. Ее размытая тень первой достигла его, охватив черной кромкой закрытые несчастные глаза.

– Их шум, он ужасен, – пробормотал он и натужно рассмеялся. – Что они там делают? Обгладывают коровью тушу?

– Вовсе нет. Ничего такого… если верить моим глазам. – последнее слово у нее вышло скомканным. Невзирая на временную природу слепоты Мэйтланда – чуть ослабив бинты, он вполне мог различить очертания сада и склонившихся над водой плакучих ив, – Джудит все еще придерживалась в общении с ним определенной уклончивости. Его же только раздражали все эти условности, выдуманные зрячими для незрячих. Истинными калеками, подумал Ричард, совершенно точно являются стопроцентно здоровые люди.

– Дик, мне нужно съездить в город за продуктами. Ты посидишь полчаса без меня?

– Спрашиваешь! Только посигналь из машины, когда вернешься.

Необходимость содержать в порядке большой загородный дом, да еще и в одиночку – давно овдовевшая мать Ричарда отбыла в круиз по Средиземноморью, – не позволяла Джудит проводить с мужем все время. Ричард, к счастью, прекрасно знал дом и ориентировался в нем без чьей-либо помощи. Веревочных перил и подушечек на острых углах стола хватало для снижения риска травм. Более того, слоняться по дому для Ричарда было одно удовольствие. В этих узких коридорах и на темных лестничных маршах он чувствовал себя увереннее Джудит – та часто не могла найти его по вечерам и всякий раз пугалась, когда он бесшумно выплывал из дверного проема прямо у нее перед носом. Полюбив блуждания по ветхим мансардам и пристройкам, Ричард обрел веселость, странным образом напоминавшую Джудит о его матери – статной красавице, с чьих губ никогда не сходила отстраненная, как будто что-то скрывающая полуулыбка.

На первых порах, когда повязки приводили Ричарда в бессильную ярость, Джудит с утра до полудня читала ему вслух газеты, иногда – стихи и даже тяжело пошедшего «Моби Дика». Прошло время, и он смирился с положением слепца, усвоив то, что прекрасно знает любой лишенный зрения человек: визуальная информация – это еще не все. Он готовился к беспроглядной стигийской темени, но мозг милостиво одаривал его причудами света и цвета, возникающими прямо из черноты подсознания. Порой, когда он лежал, греясь в лучах утреннего солнца, ему виделись изысканные оранжевые узоры, источавшие некое внутреннее тепло; позже они превращались в яркие световые точечные проколы в завуалированном пейзаже, высвечивая неясные фигуры, похожие на животных, блуждающих в полумраке закатной африканской саванны. А иногда на этом внутреннем экране проецировались старые воспоминания – зрительные реликвии детских лет, давно уже, как ему до поры казалось, затерянные в лабиринтах памяти.

Именно эти образы вкупе с вызванными ими странными ассоциациями более всего занимали Ричарда. Не требовалось усилия воображения, чтобы вызвать их, – мозг отвел ему роль пассивного наблюдателя за этими вспыхивающими и рассеивающимися картинами. Сильнее других его интриговал неизменно кратковременный образ крутых гор, коридоров с зеркалами на стенах и высокого островерхого дома, окруженного стеной. Образ этот являлся вновь и вновь, хоть и не имел никакого отношения к дремлющей памяти. Ричард принимал попытки исследовать наваждение, отмечая одну конкретную деталь – горы или дом – и выжидая прихода каких-либо ассоциаций. Но грай чаек и шелест перемещений Джудит, хлопотавшей по хозяйству, всячески его сбивали.

Вот и сейчас – ее голос:

– Пока, дорогой! Скоро буду!

Вместо ответа он махнул тросточкой. Прислушался к шуму отъезжающего авто, нарушившему звуковую картину дома. Среди зарослей плюща под окнами кухни зудели осы, кружащие над подтекающим шлангом полива. Деревья покачивали ветвями в мареве, и их шелест скрадывал шорох шин.

Нежданно-негаданно смолкли чайки. Обычно это настораживало Ричарда, но сейчас он просто откинулся на спинку кресла и развернулся так, чтобы луч солнца касался его лица.

Свободный от досужих мыслей, он следил за тихо расцветающими внутри разума пятнами света. Изредка движение ветвей ивы на ветру или жужжание пчелы, бьющейся о стенки стоящего на столе кувшина с водой, возвращали его в исходную темноту. Когда-то, еще будучи человеком видящим, Ричард читал, что у больных шизофренией восприятие и внимание порой дико обострены; они могут ощущать, что их сознание переполняют знаки и звуки окружающего мира. В связи с этим для них практически невозможно браться за что-либо серьезное. Кажется, все захватывает внимание: исчезают барьеры между внутренним и внешним миром, и все излишества последнего засоряют сознание.

Ричард медленно вздохнул и расслабился в кресле. Из черноты внутри головы вырисовалась ставшая уже привычной картина: суровый скалистый берег проступал сквозь туман, ползком спускающийся с темных горных вершин. Низкий небосвод отражался в зеркале воды цвета жидкого олова; этот же тусклый коричневатый оттенок распространялся и на весь остальной пейзаж. Едва завеса тумана истончилась, Ричард переместился ближе к берегу – туда, где волны разбивались о скалы, оставляя пенные шапки на скользких камнях и в сонме маленьких расщелин.

Пейзаж напомнил Ричарду холодный Шпицберген и знаменитый мыс Горн, мыс погибших кораблей, но к его собственному жизненному опыту он не взывал ни в коей мере. А скалы все близились, восходя вверх, издевательски реальные – и издевательски же незнакомые.

Все еще отделенный от них полосой мутных вод, Ричард следовал вдоль линии берега, пока между скал не открылся вход в затопленное устье. Сепия света уступила прозрачности, и оказалось, что и дельта, и голубые утесы кругом, испещренные гротами и жерлами пещер, излучают мягкий призматический свет, совершенно неземной, будто исходящий от фонарей идущих дозором слуг горного короля.

Стараясь задержать сцену в сознании, как фотокарточку, Ричард принялся исследовать берега дельты. Чем ближе он подступал к пустынным пещерам, тем сильнее сводчатые проходы с полузеркальной поверхностью отражали свет. В тот же миг Ричарду казалось, что каким-то непостижимым образом он, углубляясь в пещеры, ступает под своды островерхого дома, виденного им раньше, в прежних грезах. Где-то внутри дома, прячась за зеркалами, высокая фигура в зеленых одеждах следила за каждым его шагом и, как только они сближались, отступала сквозь пещеры… сквозь крестовидные своды…

Веселой трелью отозвался клаксон машины, заскрипел гравий под колесами.

– Дорогой, я дома! – услышал он голос Джудит. – У тебя все хорошо?

Беззвучно чертыхнувшись, Ричард стал искать свою тросточку. Образ сурового берега с призрачными гротами растаял. Подобно слепому червю, Ричард повернул голову в сторону новых звуков и старых очертаний сада.

– У тебя все хорошо? – переспросила Джудит, пересекая лужайку. – Ты так ссутулился. Неужели опять чайки-докучайки?

– Нет, птицы тут ни при чем. – хотя, отвечая ей, Ричард вдруг понял, что чайки, пусть и не были частью образа, определенно поспособствовали его становлению. Морские охотники с перьями цвета пены, они как никто иной были бы уместны в тех суровых высях.

– Я спал, – выдавил он.

Джудит присела рядом с ним на корточки и взяла за руки:

– Прости, что не уделяю этому внимания. Я попробую сделать пугало. Они…

– Нет! – Ричард резко высвободился. – Они мне не мешают! – Понизив голос, он спросил: – Ты кого-нибудь повстречала в городе?

– Только доктора Филипса. Он сказал, что снимет твою повязку дней через десять.

– Хорошо. Спешка ни к чему. Хочу, чтобы все зажило на совесть.

Когда Джудит вернулась в дом, Ричард попытался вернуться к грезе.

Но образ не шел.

Следующим утром Джудит за завтраком разбирала почту, объявляя вслух:

– Открытка от твоей матери. Она сейчас неподалеку от Мальты, на острове Гозо. Такое красивое место! Если у нас будет свободное время, непременно слетаем туда отдохнуть! Море цвета темного вина, высокое небо, голубые утесы – разве не прелестно?

– Можно? – Ричард протянул руку, ощупал открытку. – Разве бывают голубые утесы?

– Ну, вообще, нет, но на этой фотографии они именно такие. Наверное, просто проблемы с цветопередачей.

– Ничего не «просто», Джудит. – сказав это, Ричард направился в сад, держась за натянутую специально для него веревку. Открытку он взял с собой.

В своем кресле он вдруг принялся размышлять о превратностях, заставляющих искусство порой вторить реальной жизни, и наоборот. Взять хотя бы эти преследующие его рассудок призрачные пещеры – нечто подобное ведь можно увидеть на полотне кисти Леонардо «Мадонна в гроте». Картина мрачная и довольно-таки таинственная: Мадонна, восседающая на голых каменьях у воды, словно верховная фея морской пучины, провозглашающая новый гибельный Потоп. Как и на многих других картинах Леонардо, вся ее уникальная тоска и весь ужас отражались в пейзаже заднего плана. Сквозь арку скал были видны те самые кристальнолубые утесы, к которым и обращалось мечтательное око разума Ричарда.

– Прочитать ее вслух? – спросила Джудит, подойдя поближе.

– Что?

– Открытку твоей матери. Она у тебя в руке.

– А, прости. Конечно же.

Но, слушая короткое письмо от матери, он ждал лишь одного – когда Джудит вернется в дом. Когда она ушла, Ричард несколько минут сидел в кресле неподвижно. Сквозь ряды деревьев до него доносились далекий шум реки и слабые крики чаек, спешивших вниз по течению к дельте.

На этот раз, будто признавая потребность Ричарда, видение прибыло к нему быстро. Он миновал темные утесы и волны, изгибающиеся во входы в пещеру, и затем вошел в мир сумеречных гротов около реки. Снаружи, через каменные галереи, он видел поверхность воды, блестящей как листовая призма, и мягкий синий свет, отраженный в стеклянных зеркалах, формировавших стены пещеры. В то же время он ощутил, что входит в высокий островерхий дом, окружающая стена которого была обрывом утеса, видимого с моря. Скальные своды дома наливались оливково-черными цветами морской бездны. Кружевные портьеры на дверях и окнах напоминали древние рыболовецкие сети.

Лестница шла через грот, знакомые повороты уводили во внутренние пределы пещеры. Бросив взгляд вверх, Ричард заметил фигуру в зеленых одеждах, наблюдающую за ним из сводчатого прохода. Ее лицо было скрыто от него, скрыто светом, отраженным от влажных зеркал на стенах. Ричард сделал шаг вперед, устремившись к ней, и на мгновение лицо фигуры проявилось.

– Джудит! – Качнувшись вперед в кресле, он беспомощно попытался нащупать правой рукой стоящий на столе кувшин с водой, а левой тер лоб, пытаясь изгнать кошмарный образ.

– Ричард? Что такое?

Он услышал быстрые шаги жены, а потом почувствовал, как ее руки в успокаивающем жесте сжали его собственные.

– Дорогой, что стряслось? Ты вспотел!

Днем того же дня, снова оставшись в одиночестве, Ричард опять приблизился к темному лабиринту – с большей осторожностью. При отливе чайки возвращались на влажную отмель, находившуюся ниже сада, и их первобытные крики увлекли его разум за собой – так погребальные птицы сопровождали тело Тристана. Оберегая себя и свои страхи, он неспешно двигался чрез светящиеся покои подземного дома, отводя взгляд от чаровницы в зеленых одеждах, следившей за ним с лестницы.

– …Так что тебе приснилось? – спросила Джудит, подойдя. По звякающему звуку и запахам он понял, что в руках она несла поднос с едой и чаем.

– Дом на дне моря… с зеркалами на стенах. Еще глубокий грот, – ответил он, тщательно выбирая слова. – Я видел… но как-то странно, словно проник в сны давно ослепших людей.

За те день и вечер Ричард возвращался в грот еще не раз. Крадучись сквозь внешние покои, он всякий раз чувствовал присутствие женщины в зеленом, караулившей его у входа в сердце священной тайны.

* * *

На следующее утро прибыл доктор Филипс – сменить повязку на глазах.

– Прогресс налицо, – резюмировал он, держа в одной руке фонарик, а другой залепляя веки Ричарда. – Еще неделю подержим – и снимем. Зато теперь вы знаете, как живут слепые люди!

– Им можно позавидовать, – пробурчал Ричард.

– Хм, правда?

– Они видят внутренним зрением. В определенном смысле – более объективным.

– И такая гипотеза существует. – Доктор Филипс закончил с повязкой и опустил шторы. – И что же вы видели своим внутренним зрением?

Ричард ничего не ответил. Доктор Филипс продолжал осмотр в затемненном кабинете, но тонкий луч его фонарика и солнце, пробивающееся сквозь шторы, наполнили мозг Ричарда искрами. Он подождал, пока свет исчезнет, но почти сразу же понял, что тот выжег дотла его внутренний мир: грот, дом с зеркалами и ведьму в зеленом.

– Это все гипнагогические галлюцинации, картинки на грани яви и сна. – Доктор Филипс застегнул свой чемоданчик. – Вы живете в интересной местности – здесь много вводящих в транс звуков. Вы не занимаете ничем свои зрительные нервы, но это не значит, что они не работают сами по себе. В таком промежуточном состоянии я бы не удивлялся маленьким странностям.

После того как он ушел, Ричард обратился к незримым стенам – его губы зашевелились под слоями марли:

– Доктор… дайте мне назад мои глаза.

* * *

Ему потребовалось два дня, чтобы прийти в себя после этой краткой светотерапии. Старательно, камень за камнем, он воссоздал обласканный туманами тайный берег в своем сознании и исследовал его повторно в поисках потерянного устья.

Наконец сияющие гроты явились снова.

– Будет лучше, если сегодня я лягу один, – сказал он Джудит. – Я пойду в спальню матери.

– Конечно, Ричард. В чем дело?

– Я себе места не нахожу. Очень мало двигаюсь. Но осталось всего три дня. Не хочу тебя беспокоить.

Он сам добрался до материнской спальни, куда попадал всего несколько раз за долгие годы своего брака. Высокая кровать, мягкий шепот шелков и эхо забытых ароматов вернули его в раннее детство. Он пролежал без сна всю ночь, прислушиваясь к шуму реки, отраженному от хрустальных вазочек над камином.

На рассвете, когда чайки прилетели из дельты, Ричард снова посетил голубые гроты и высокий дом на скалах. Манящие глаза и бледный маяк – улыбка женщины в зеленом – влекли его, звали за собой.

Однако после завтрака возвратился доктор Филипс.

– Все в порядке, – деловито сообщил он Ричарду, ведя его в дом по лужайке. – Пора снимать повязку.

– Окончательно, доктор? Вы уверены?

– Абсолютно. Мы ведь не хотим ждать вечно, не так ли? – Доктор развернул Ричарда в сторону кабинета. – Садитесь сюда, мистер Мэйтланд. Миссис Мэйтланд? Задерните шторы, будьте любезны.

Ричард застыл, опершись о край письменного стола.

– Доктор, еще недавно вы говорили, что осталось три дня.

– Да, я ошибся. Не хотел вас понапрасну волновать. В чем дело? Вы колеблетесь, словно старая дева. Хотите еще немного побыть слепым?

– Слепым? – ошеломленным эхом отозвался Ричард. – Нет, что вы.

Он послушно опустился в кресло, но, когда доктор Филипс начал снимать повязку, его вдруг охватило страшное чувство утраты.

– Доктор, а нельзя ли отложить…

– Совершенно незачем что-то откладывать. Все в порядке. Не беспокойтесь, я не собираюсь открывать шторы. Пройдет еще целый день, прежде чем вы сможете выйти на солнце. А пока я дам вам лечебные очки. Вообще, эта повязка пропускала гораздо больше света, чем вы себе представляете…

В одиннадцать часов следующего утра, надев солнечные очки, Ричард Мэйтланд вышел на лужайку. Джудит, стоя на террасе, наблюдала, как он обходит свое инвалидное кресло. Когда муж достиг деревьев, она позвала его:

– Все в порядке, дорогой? Ты меня видишь?

Не отвечая, Ричард обернулся. Сняв солнечные очки, он бросил их в траву и сквозь частокол деревьев устремил взгляд на дельту – на голубую поверхность воды, простершуюся от берега до берега. Сотни чаек армией выстроились на пляже, повернув головы в профиль так, что Ричарду были видны серпы их изогнутых клювов. Он оглянулся посмотреть на дом с остроконечной крышей, признав в нем тот самый, где бывал в своем видении. Теперь все в доме, равно как и в переливчатых водах текущей мимо реки, виделось ему мертвым.

Вдруг чайки взмыли в воздух – их крики заглушили голос Джудит, продолжавшей звать мужа с террасы. Плотной спиралью поднимаясь с земли, собравшись в огромную серповидную фигуру, стая развернулась над головой Ричарда и пронеслась над домом.

Решительно раздвинув ветви ив, Ричард вышел на берег реки.

* * *

Мгновение спустя до слуха Джудит донесся его громкий вопль, заглушивший крики чаек. Вопль этот был исполнен боли и триумфа, и она побежала в рощицу, не понимая, поранился ли ее муж или же был поражен неким внезапным открытием.

А потом он предстал перед ней – стоящий на берегу, с обращенным к солнцу лицом, подобный страстному нераскаявшемуся Эдипу.

Алая кровь струилась по его пальцам, слезами капала из опустевших глазниц.

1963