Утром после шторма тело утонувшего великана выбросило на берег, на пляж в пяти милях к северо-западу от города. Первым новость сообщил фермер, выехавший за черту города порыбачить. Потом уже новость подтвердили репортеры и полиция. Мудрые горожане поначалу сочли новость уткой, и я сам был в числе скептиков. Но когда все новые и новые очевидцы, срывая голос от восторга, приносили весть о теле циклопических размеров, лежащем на берегу, оплот критического сопротивления рухнул. В самый разгар дня научный отдел центральной библиотеки, забитый до отказа, опустел – полным составом сотрудники потянулись косяками к побережью лицезреть чудо. В тот день это было обычным делом – постепенно, оставляя за собой пустые конторы и магазины, на месте находки собрался весь город; яблоку упасть негде. Что уж говорить о такой тонкой и требующей концентрации сил процедуре, как парковка личного транспорта!

Он лежал на мелководье – в двух сотнях ярдов от плещущихся волн, не более. Размеры его поначалу не казались такими уж страшными и будоражащими – был отлив, почти все тело на виду, этакая дохлая китовая акула. Он возлежал на спине, протянув руки вдоль тела, будто загорал; в зеркале слипшегося мокрого песка отражалась успевшая несколько утратить здоровый цвет кожа. И все же это было шокирующее зрелище – огромный мертвец, притом человек! Толпа, понятное дело, ничего не смогла нам объяснить, и мы сами спустились с дюн на мокрую гальку. В первые полчаса никто, похоже, и думать не смел о том, чтобы подойти к телу, но вот пара отважных – крепкие бывалые рыбаки – выступила вперед. По столпотворению горожан прошел изумленный вздох – так ничтожно малы были эти две фигурки на фоне утопленника! Пятки его, пусть даже увязшие в песке, вдвое превышали каждую из них, а ведь рыбаки ростом обделены не были. Высотой и, надо полагать, весом наш таинственный утопленник мог смело тягаться с массивнейшими представителями семейства китовых.

Три небольших одномачтовых траулера окружили находку с моря. На палубах толпились моряки, кое-кто оглядывал утопленника в бинокль. Их настороженность остужала пыл энтузиастов с суши, уже готовых двинуться к колоссу по мелководью. В массе своей народ перешел с дюн на гальку, выбирая места обзора получше. По краям тела песок подмыло, и теперь казалось, что мертвец свалился с неба – впрочем, может, так оно и было?

Встав между величественных монолитов его ступней, рыбаки-смельчаки размахивали руками, зазывая нас, словно мы были туристами в родном городе, а они – гидами, стремящимися за скромную плату ознакомить нас со здешней достопримечательностью. Меня на миг обуял ужас: вдруг этот Атлант просто спит, вдруг он вот-вот пробудится, заворочается и одним движением ноги сметет этих безумцев, размажет по мокрому песку? Но нет, он был мертв – это выдавал его пустой взгляд. Атлант умер и не ведал, что там, внизу, в его ногах, копошатся два миниатюрных собрата по облику и крови.

Рыбаки стали обходить труп: неторопливо зашагали вдоль мраморно-белых ног, любопытствуя, изучили обращенную внутренней стороной к небу ладонь, заглянули в расселину между предплечьем и грудью, потом обратились к голове колосса, прикрыв глаза от застывшего в зените солнца. Лик самого большого утопленника в мире обладал по-гречески правильными чертами и некой трагической красотой, открывшейся в смерти, – мы будто взирали на многократно увеличенный бюст Аполлона.

Толпа вдруг зароптала, и сотни вскинутых рук указали на море. Я содрогнулся. Оказалось, один из рыбаков вскарабкался утопленнику на грудь. Уверенно топча ее подошвами своих прорезиненных рыбацких сапог, он посылал толпе зазывающие пассы. И вот то, что было определенно неминуемо, свершилось: люди двинулись вперед с единым устремлением, не сомневаясь более и не колеблясь. Вскрики удивления, облегчения и торжества заглушила дробь осыпающейся из-под наших ног гальки.

Едва мы достигли тела, распластавшегося в луже воды размером с футбольное поле, воодушевление масс сникло под сенью гигантской фигуры. Самый большой утопленник в мире растянулся на песке под небольшим углом – ноги его легли ближе к берегу, и подобный ракурс скрывал реальную протяженность. Невзирая на пример рыбаков, уже выплясывавших на его животе, толпа образовала широкий круг, и лишь немногие решались подойти к рукам и ногам мертвого великана.

В компании знакомой я обошел вокруг обращенного к морю гигантского бока. Грудь и бедра титана нависли надо мной, зримо напоминая корму севшего на мель парусника. Посеревшая до жемчужного оттенка кожа, набухшая от долгого пребывания в соленой воде, сглаживала очертания монструозных мускулов и сухожилий. Мы прошли под левым коленом утопленника, чуть согнутым, – слипшиеся мотки водорослей облепили его с обеих сторон. Поперек брюшины свободно свисал, сохраняя тонкую правильность узора, платок из грубой тряпицы, обесцвеченной морем до скудной желтизны. Сильный запах морской воды шел от нехитрого предмета одежды, потихоньку высушиваемого солнцем, мешаясь со сладковатым мускусом кожи колосса.

Встав у плеча утопленника, мы вгляделись в его скованный смертью профиль. Губы чуть приоткрыты, не сомкнуты до конца, распахнутый глаз подернут непрозрачной пленкой, будто залитый свежим молоком. Четко очерченные дуги ноздрей и бровей наделяли его лицо картинной красотой, на контрасте с грубой мужской силой, сокрытой в груди и шее. Ухо нависало над нами замысловато вылепленным жерлом древней вазы. Когда я протянул руку, чтобы дотронуться до его мочки, некто восстал над краем лба и окликнул меня сверху. Я в испуге попятился и увидел, что компания подростков взобралась на лицо нашего короля утопленников и теперь дурачилась вовсю, сталкивая друзей-подруг в глазницы.

Народ уже без зазрения разгуливал по гигантскому телу, восходя по рукам-лестницам. С ладоней люди поднимались к локтям, переползали через вспученные холмы грудных мышц и попадали на плоскую равнину диафрагмы. Кто-то, напротив, хватаясь за складки на шее, залезал на лицо, кто-то скатывался по животу навстречу тем, кто оседлал лодыжки или расхаживал по колонноподобным выступам бедер.

Меня же заинтересовала вытянутая правая рука. Я встал у ладони – в ней, словно волшебный сувенир из неведомого мира, где все люди были столь же велики и красивы, сколь был велик и красив наш великан, лежало небольшое озерцо, порядочно разбрызганное множеством ног. Длань была испещрена линиями, и я попытался прочесть их, разгадать судьбу… но кожа разбухла, линии утратили четкость и уже ничего не могли сказать ни о личности гиганта-утопленника, ни о происшедшей с ним трагедии. Огромные мышцы рук и мощные запястья говорили о том, что колосс вряд ли обладал тонкой душевной организацией при жизни, но изящной формы пальцы и красивые, полированные, наверное, гигантским куском пемзы ногти указывали на некую утонченность, что подтверждалось и греческими чертами лица, ныне облепленного мухамирожанами. Юный смельчак уселся на кончик носа самого большого утопленника в мире, размахивал руками и кричал что-то своим приятелям, а огромный лик все так же хранил свой тяжелый покой.

Возвратившись на берег, я и моя библиотечная свита расселись на гальке, наблюдая за непрерывным людским потоком, напористо бьющим из города. Шесть-семь рыбацких катеров курсировали неподалеку от берега, а их команды шли вброд по мелкой воде, чтобы взглянуть поближе на этот невиданный дар пучины. Запоздало прибыла группировка полицейских и предприняла нерешительную попытку закрыть берег, но, подойдя к лежащей фигуре, все они, совершенно обескураженные, поспешно удалились, забыв, по-видимому, зачем пожаловали.

Очередной час пролетел как секунда. На берегу скопилась уже тысячная, не меньше, толпа, и где-то человек двести стояли или сидели на теле колосса, сновали у его рук и ног, разминали подошвами грудь и живот. Главу заняла целая банда мальчишек, они толкались и скатывались по щекам и подбородку, как на водных горках. Трое оседлали нос, а еще один и вовсе не постеснялся забраться в скользкую пещеру ноздри. Засев там, озорник стал лаять по-собачьи, видимо, воображая себя псом в конуре.

Ближе к вечеру полиция все-таки вернулась. Наскоро был расчищен коридор для ученых из университета – главным образом, антропологов и биологов-маринистов. Почти все отхлынули от трупа – за небольшим исключением наиболее дерзких, которые не снялись со своих мест на кончиках пальцев и массивах бровей. Ученые мужи пару-тройку раз обошли колосса, о чем-то поспорили, пощипали свои клочковатые бороды, но к какому-либо единому выводу, судя по начавшейся перебранке, так и не пришли. Подле вытянутой руки утопленника полисмен предложил одному антропологу подняться на ладонь, но тот в ответ лишь побледнел и перекрестился, всем видом своим демонстрируя, что к столь близкому контакту с чудом природы не готов. Вскоре ученые устремились к берегу, и народ возрадовался: дивная находка вновь перешла в их безраздельное владение.

Три дня спустя я снова явился на побережье. Коллеги, вернувшись к библиотечным заботам, поручили мне наблюдать за телом гиганта и рассказывать обо всем им. Возможно, они почувствовали, что меня и самого влечет туда, к побережью. Ничего предосудительного в этом не было, ведь колосс был для меня скорее живым существом, нежели уже умершим… Возможно, куда более живым, чем все те бесчисленные зеваки, приходившие на него посмотреть. Но что же в нем так очаровывало меня? В какой-то степени – небывалые размеры, громадный объем пространства, который занимали его руки и ноги, будто призванные подчеркнуть миниатюрность моих собственных конечностей. Но помимо того – непреложный, безусловный факт его существования; что бы ни подлежало в нашей жизни сомнению, огромный утопленник в эту общность не входил. Мертвый, живой ли – он все равно существовал, этот гость из мира возвышенных абсолютов, в сравнении с которыми мы все выглядели незначительно и мелко.

Когда я приехал на побережье, толпа была значительно меньше. Около двух или трех сотен людей расположились на гальке, как на пикнике, наблюдая за группами визитеров, блуждавших по песку. Череда приливов и отливов подтолкнула исполина ближе к берегу, так развернув голову и плечи, что он казался теперь вдвое ближе. Величину его подчеркивали незначительные размеры лодок, вытащенных на берег вблизи тела. Косая горизонталь отмели выгнула позвоночник колосса аркой, увеличив грудь. Запрокинутая голова придала ему более выразительную, даже героическую позу. Совместное действие морской воды и разложения тканей сгладило черты лица, отчего оно утратило молодой, почти юный вид. Хотя громадные размеры головы вряд ли делали возможной попытку оценить возраст и характер утопленника, в прошлый приезд мне показалось, что он был молодым человеком сдержанного и скромного нрава. Сейчас же самый большой утопленник в мире выглядел мужчиной среднего возраста, не менее. Вислые щеки, рыхлый нос и опухшие веки придавали ему зрелую расплывчатость.

То, как образ колосса преображался и раскрывался в процессе посмертия, не могло меня не поражать. Изменяясь, он отдавался на милость беспощадной системе вещей, где убийца по имени Время подчинял все и вся, диктовал свою волю, просыпая миллионы песчинок наших тусклых жизней. Я устроился на гальке прямо напротив головы утопленника, откуда мог видеть все новых очевидцев и детей, облепивших конечности гигантского мертвеца.

Среди утренних посетителей отметились несколько мужчин в кожаных куртках и парусиновых панамах, которые поглядывали на колосса придирчиво и расчетливо и даже мерили шагами его длину. Прутиками они делали на песке приблизительные расчеты. Я решил, что прислал их департамент общественных работ или какой-то другой муниципальный отдел, пожелавший узнать, как избавиться от морского чудовища.

На берег явились также еще несколько личностей, одетых, пожалуй, поофициальнее – вылитые бизнесмены. Они медленно прогуливались вокруг тела, держа руки в карманах пиджаков; друг с другом они не общались. Размеры гиганта явно были велики даже для их деловой хватки. После того как они ушли, дети продолжили взбегать на руки и ноги утопленника, а молодежь устроилась с радиоприемником на опрокинутом навзничь лице. Мокрый песок, натасканный ногами, пятнал белую кожу.

На следующий день я намеренно отложил визит на послеобеденное время, и, когда прибыл, сидящих на гальке зевак было немногим более полусотни. Море подтащило колосса еще ближе – сейчас он находился от берега на расстоянии где-то в семьдесят ярдов. Его ступни сокрушили частокол гниющего волнореза. Лицо, посиневшее и распухшее, ушло вбок – как если бы титан утомился смотреть на свидетелей собственной смерти, отвернулся от их назойливости. Кожа, утратив оттенок жемчуга, была вся в песчано-водяных потеках. Меж пальцев запутались охапки водорослей, выплюнутых ночным приливом, под голенями уже и вовсе образовались маленькие мусорные кучи… но, несмотря на все это, колосс умудрялся хранить свое гомеровское величие. Необъятная ширь плеч и мощь колонн-рук и опор-ног словно переносили эту фигуру в другое измерение, и самый большой утопленник в мире казался одним из павших аргонавтов или героев «Одиссеи»; он был более реален, чем его образ в моей памяти.

Сойдя на песок, я двинулся, минуя лужи, к колоссу. Пара мальчишек в ушной раковине и одинокий папаша, стоявший на подушке одного из пальцев, взялись стрелять в меня взглядами, стоило только приблизиться. Но, как я и надеялся, оттягивая визит, никто больше не обратил на меня внимания. Люди на берегу наглухо запахивали плащи и ежились.

Опрокинутая ладонь колосса была усыпана обломками ракушек и песком, в котором виднелись отпечатки ног. Округлая масса бедра возвышалась надо мной, закрывая море. Пряный запах, доносившийся до меня и ранее, был здесь сильнее. Сквозь полупрозрачную кожу я видел змеевидные петли задубевших кровеносных сосудов. Чувствуя себя почему-то бесцеремонным еретиком, попирающим таинство самой Смерти, я поставил ногу на тело.

Воспользовавшись выступающим большим пальцем как ступенькой лестницы, я взобрался на ладонь и начал восхождение. Кожа оказалась тверже, чем я ожидал, даже не продавливалась под моим не самым малым весом. Я быстро прошел по предплечью через вздувшиеся шары грудных мышц. Лицо утопленника нависло надо мной справа. Щеки и нос вместе напоминали причудливый потухший вулкан с двумя жерлами. Осторожно обогнув плечо, я ступил на широкий променад груди, поперек которой, подобно огромным балкам, выступали гребни реберной клетки. По белому атласу кожи шли бесчисленные синяки – следы ног, делавшие ее темной; были отчетливо различимы рисунки каблуков. Кто-то построил небольшой замок из песка прямо над сердцем мертвого гиганта, и я взобрался на это уже частично разрушенное сооружение, чтобы лучше разглядеть лицо.

Мальчишки – похоже, два брата, старший и младший, – больше не ковырялись в ухе, перебравшись на огромную правую глазницу, откуда мимо их крошечных фигурок, напрочь затянутый белой пеленой, незряче таращился глаз колосса. Лицо, наблюдаемое снизу и под углом, лишилось привлекательности и спокойствия, вытянувшийся искривленный рот и вздернутый подбородок напоминали разрушенный нос корабля, севшего на мель. Впервые я осознал, сколь, надо думать, велики были последние физические страдания колосса, ощутил абсолютное одиночество погибшего, брошенного, как покинутый корабль на пустом берегу, оставленного на милость волн, обточивших его лик до карикатурной маски усталости и беспомощности.

Как только я шагнул вперед, нога моя провалилась в мягкие ткани. Струя трупного газа ударила из пробоины между ребер. Пахнущее тленом и разложением облако зависло над моей головой, и я отвернулся к морю, чтобы отдышаться. Тут, изумившись порядочно, я заметил, что кисть левой руки гиганта была ампутирована. Отчего-то испугавшись, я взирал на темный обрубок, а одинокий юнец, качавшийся на своем насесте, внимательно разглядывал меня, и было в его взгляде что-то пытливо-кровожадное.

Так дан был старт великому разорению. Следующие два дня я провел в библиотеке – наведываться к берегу почему-то не хотелось. Видимо, моя страсть перегорела из-за того, что я осознавал: дальше на моих глазах чудо будет лишь распадаться, не прибавляя и не открывая новых качеств. Когда я в следующий раз пересек дюны и ступил на береговую гальку, колосс был немногим далее двадцати ярдов. Коснувшись грубых каменьев, черты его утратили ту волшебную ауру, что некогда витала над далеким, ласкаемым волнами торсом. Синяки и грязь по всему телу приблизили самого большого утопленника в мире к категории привычных вещей, и огромные размеры лишь подчеркнули его уязвимость.

Правая рука и нога утопленника были отделены, оттащены по склону и увезены. Расспросив небольшую группу прибрежных зевак, я сделал вывод, что сделали это владельцы фабрики удобрений и кормов для скота. Оставшуюся ногу вздернули за большой палец на стальном тросе – приготовив, надо думать, к дальнейшим ампутационным работам. Рабочие – бригада голов в двадцать – разворошили гальку, и в местах, где волокли отрезанные части, залег глубокий след. Кровь из обрубков запеклась пластами на песке, перемазала белые декоративные раковины. Подойдя поближе, я обнаружил, что бледную кожу самого большого утопленника в мире покрыли разнообразные граффити, от смешных надписей до свастик, нарисованные и вырезанные, словно та самая первая ампутация дала негласное одобрение на вандализм, более напоминавший выход чьей-то потаенной агрессии. Одну из мочек насквозь пробили гарпуном, на груди кто-то развел костерок, оставивший после себя участок запекшейся до черноты кожи; мелкую древесную золу все еще гонял по нему ветер. Скверный запах распада окутал труп, но от него хоть была одна польза – молодежь с радиоприемниками перестала тут заседать. Раздувшиеся щеки колосса превратили его глаза в щелочки, растянули губы в раблезианском зевке. Нос утратил античные прямоту и правильность: сотни подошв расплющили его, и он провалился внутрь гниющей головы. Когда я прибыл на следующий день, ее уже увезли, и камень свалился с моей и без того тяжелой души.

Прошло несколько недель, прежде чем мне вновь удалось навестить побережье. К этому времени сходство самого большого утопленника в мире с человеком исчезло. Если тщательно приглядеться, лежащие на берегу грудная клетка и живот были, вне сомнений, подобны человеческим, но, так как все конечности были обрублены, вначале по колени и локти и затем по плечи и бедра, туша напоминала теперь любое обезглавленное морское животное, будь то кит или нарвал. С утратой схожести фигуры колосса с человеком, с уходом всех тех индивидуальных черт личности, что были присущи утопленнику, интерес зевак угас. Люди схлынули с берега, остались только старик-дворник и ночной сторож, судачащие о чем-то на пороге поставленной подрядчиком будки.

Неряшливые деревянные леса были сооружены вокруг туши. Дюжина тонких лестниц скрипела на ветру. Песок вокруг лесов был замусорен, в беспорядке валялись мотки веревок, длинные тесаки с металлическими ручками и крюки. На черной гальке поблескивали шматы кожи и окровавленные обломки костей.

Я кивнул сторожу – тот строго взглянул на меня поверх угольной жаровни. Воздух вокруг был пропитан острым запахом ворвани, кипящей в чане за лачугой. Небольшой подъемный кран был накрыт тканью, что некогда прикрывала чресла Атланта. Обе берцовые кости были увезены, на их месте зияли глубокими жерлами темные лунки. Предплечья и ключицы постигла та же участь. То, что осталось от груди и живота, было размечено дегтярной кистью на параллельные полосы. Первые пять или шесть секций уже были срезаны с диафрагмы – открывалось просторное нутро грудной клетки.

Когда я уходил, стая чаек скатилась с неба и устроилась на берегу. Их ждал пир.

Несколько месяцев спустя, когда случай, в общем-то, позабылся, различные части тела расчлененного гиганта начали вновь всплывать по всему городу. Главным образом кости – фабрикантам удобрений оказалось не под силу их измельчить. Размеры сразу выдавали их происхождение; удивительно, но, даже будучи вырванными из тела, эти фрагменты так и дышали былым величием утопленника, чего нельзя было сказать о тех почерневших культях, что оставили после себя мародеры. В китобойной пивнушке мне на глаза попались давешние берцовые кости – бог мой, какими же они были огромными! Нависая над седыми главами моряков, они казались артефактами примитивной, но мощной культуры. Абсурдный образ явился мне: вот двери слетают с петель, и огромная ручища великана срывает кости со стены, ломая крепеж из стальных саморезов… Так, обойдя город, колосс соберет все свои части, объединит их – и возвратится в море, в родную стихию.

Несколько дней спустя я увидел левую плечевую кость, лежащую у ворот одной из верфей. На этой же неделе на карнавальном плоту, во время Дня города, была выставлена мумифицированная правая рука. Нижняя челюсть – забавно, но факт – нашла себе место в краеведческом музее. Череп исчез. Думаю, его осколки можно отыскать либо на городской свалке, либо на задворках чьего-нибудь сада… Вот, к примеру, совсем недавно, сплавляясь на катере по реке, я подметил два ребра великана. Хозяин прибрежного палисадника сделал из них декоративную резную арку. Возможно, он принял их за китовьи. И еще огромным прямоугольным куском потемневшей кожи колосса выстлали витрину в магазинчике, торгующем сувенирами и карнавальными масками у входа в парк. Не удивлюсь, если узнаю, что в каком-нибудь пансионе или клубе на стене над камином висят засушенные уши гиганта… или, скажем, нос.

Что же касается его полового органа, тот достался музею диковин, разъезжающему с гастролями по всему миру. Монструозный отрезок плоти, по слухам, занял целый отдельный павильон. Ирония в том, что его по ошибке принимают за часть тела кита. Да и большинство людей, даже тот фермер, которому посчастливилось первым узреть огромное тело, исторгнутое беснующимися волнами на берег, ныне вспоминают колосса просто как «крупную морскую зверюгу».

Оставшиеся кости скелета, на коих не сохранилось и прожилки, поныне покоятся на берегу. Клеть выбеленных ребер подобна опорам разбившегося Ковчега. Будку подрядчика, кран и строительные леса давно убрали, песок похоронил огромный таз и позвоночник. Зимой костяные арки раскачиваются от ударов бушующих волн, а летом, в дни штиля, на них рассаживаются решившие отдохнуть от бесконечности моря чайки.

1963