– Увы, ничем не могу помочь. Сшить платье за такое время невозможно.

– Это платья для Черного бала. Их не шьют заранее, – в который раз устало сказала я. И не удержалась. – У приличных модисток всегда есть готовые, которые можно подогнать.

– Я приличная модистка! – модистка поджала и без того тонкие губы, глаза у нее выпучились, сделав ее похожей на рыбу. Полоски стекляруса, покрывающие платье, как чешуя, только усиливали сходство. – Для благородных дам, а не для всяких… – она глянула мне в лицо, смолкла, поджав губы еще больше, так что они втянулись внутрь, и прогундосила: – Готовых платьев нет! Все раскупили для Черного бала в память лорда де Молино!

– Я знаю, что бал в память моего брата, – кивнула я. – И я должна появиться на нем в черном.

– Я знаю, милая… милая ле-еди, что вы должны… Но ничем помочь не могу! – модистка развела руками с фальшивым сожалением. – Другие дамы все раскупили… пока вы сидели в тюрьме, – и растянула губы в хищной улыбке.

– Тогда дайте просто черный шелк, – буркнула я.

– Черного шелка нет! – с восторгом отрапортовала она.

Я пристально уставилась поверх ее плеча на полку, где лежал рулон черного шелка.

– Этот рулон уже продан! – совсем сладко улыбнулась модистка.

– Хорошо, тогда бархат! – я перевела взгляд на соседний – в нашей жаре я испекусь в нем, как булочка в духовке у Фло, но клятые демоны это была третья… третья модистка, у которой не оказалось для меня ни готовых платьев, ни ткани.

– Бархат тоже продан, – улыбка точно приклеилась к губам этой тощей выдры. – И вообще вся-вся черная ткань в лавке!

– Ваши дамы что, к войне готовятся? – прошипела я, так что вздрогнула и модистка, и стоящий рядом Улаф. – Раз им потребовалось столько траурных платьев?

– Не мое дело, зачем клиенткам товар, мое дело их обслуживать, – модистка гордо задрала подбородок.

– И делаете вы это из рук вон плохо! – рявкнула я, поворачиваясь на каблуках.

– Так вы и не моя клиентка, ле-е-еди… – прошипела модистка мне в спину.

Я взяла Улафа под руку и чеканя шаг, как на армейском параде, направилась прочь.

Анита оставила нас еще у вокзала, отговорившись какими-то делами, но кажется, мы ее попросту напугали. Вот у кузена Улафа наверняка дел не меньше – гарнизон-командор все же! – но он взялся меня сопровождать… и теперь выслушивал вместе со мной отказ за отказом.

Дверь захлопнулась за нами. Колокольчик брякнул издевательски.

– Давайте я вызову отряд… и мы просто конфискуем это треклятое платье! – рявкнул Улаф.

За дверью, кажется, что-то упало.

– Вот хоть у этой дамочки… она самая противная! – повысил голос Улаф. – Или у той, самой первой… то платье, которое вам понравилось, – уже тише добавил он.

– Я ценю ваш порыв, кузен Улаф, но вы же понимаете, что не можете сделать это? Сами знаете, что станут говорить: имперский гарнизон ведет себя на юге как в покоренной стране, солдаты последние платья отнимают.

– Конечно, знаю: они ведь и так это говорят! Кроме, разве что, платьев, – подумав, добавил он. – А… что же делать? Если это платье так важно…

– Важно. Не мне вам рассказывать, что обычаи, порой, важнее законов, – я покусала губу – как же не хочется, боги! Но похоже, придется… И двинулась по улице, с каждым шагом все быстрее и быстрее, точно боясь передумать.

– Куда мы? – слегка задыхаясь, спросил Улаф и я опомнилась, понимая, что чуть не перешла на бег.

– Туда, куда я идти не хотела. И не хочу, – сквозь зубы процедила я, сворачивая в ответвляющийся от центральной улицы узкий проулок.

Очень узкий, очень незаметный.

– Я и внимания не обращал, что тут проход, – удивился Улаф.

– Вы и не должны были, – буркнула я, проскальзывая между винным погребком и кондитерской. – Здесь не для приезжих, только для своих.

В проулке неярко и неброско мерцала всего пара витрин. В одной красовалась бочка северного эля и столичного пива, не интересные приезжим, зато интересные самим южанам. Напротив располагалась лавка степных сыров.

– Ого! Ка Хонг тосковал, что здесь нормального козьего сыра не купишь! – вскричал Улаф. – Кузина, а можно я, пока вы там, тут осмотрюсь? В платьях-то я ничего не понимаю… Кузина? Кузина Летиция?

– Да! – выдавила я, с трудом отрывая взгляд от простой, без всякой вывески, двери, закрывающей тупичок, и сама услышала, как сдавленно и хрипло звучит мой голос.

– Кузина? – встревоженно повторил Улаф. – Вас что-то… напугало? Э-э, я хотел сказать – обеспокоило?

– Нет, – также хрипло выдавила я. – Меня ничего… не обеспокоило.

Потому что оно меня пугало! Это место! До пересохшего горла, до дрожи в коленках!

Место, где пятнадцать лет назад мне должны были сшить свадебное платье.

– Если с этой лавкой что-то не так, может, не стоит туда ходить? – встревоженно спросил Улаф.

– Все в порядке, – я выдохнула, расправила плечи и сделала шаг. – Вы купите пока сыра… для Ка Хонга…

– Вы хотите идти… одна?

Нет! Не хочу! Я тебя с собой потащила, чтоб не идти туда одна! Но… надо бороться с юношескими страхами.

– Почему бы и нет? – голос у меня сейчас как высококачественный зомби – оживленный, но не живой. – Хватит мне уже испытывать ваше терпение модистками, дорогой кузен! Здесь или есть для меня платье, или… В любом случае, я быстро! – я нажала на дверную ручку так резко, что колокольчик зашел истошным звоном, и почти прыгнула внутрь.

В конце концов, не засунут же меня тут в свадебное платье вместо траурного.

И первое, что я увидела, шагнув внутрь… было свадебное платье на манекене, сиявшее в царящем внутри полумраке как снег зимней ночью.