Сначала я решила, что все кончилось хорошо. Как в дурном сне: тебя преследуют, догоняют, сейчас начнется самое страшное — и вдруг ты просыпаешься в своей кровати, одеяло чуть съехало, а за окном курлычет цикадами июльская ночь.

Но в отличие от обычного предрассветного сумрака тьма вокруг полутонами и очертаниями предметов не баловала, — залепляла глаза начисто. Звуков в ней, похоже, тоже не водилось. Что за черт? Даже не пошевелиться: тело словно набили поролоном и отпустили нелепо болтаться в невесомости.

Сонный паралич? Может, я правда сплю в своей кровати, и просто запуталась в пододеяльнике? Нет, тогда за окном шумели бы машины и слышался лай собак из соседнего коттеджного поселка. Да и ткань покрывала бы чувствовалась, не могло же тело онеметь целиком. Ни привычной боли в спине, ни позывов сбегать в туалет, — я не ощущала абсолютно ничего, что полагалось ощущать тридцатидвухлетнему организму по утрам.

И правда умерла? По-настоящему? А где чистилище, котлы, пернатые люди с нотациями? Говорили же, что будет какое-то афтерпати.

Ладно, нож из живота не торчит, — и на том спасибо, с остальными вводными разберемся по ходу дела. Ничего хуже Григория с его оригинальными идеями досуга мое воображение представить пока не могло.

Первым вернулось зрение: как будто кто-то протер залитое слоем густой грязи окно. Сначала кусочек в центре, потом по кругу к краям. Вот показалось пасмурное серое небо, потом засыпанная снегом кирпичная кладка, арматура, остатки голубой краски на фреске неизвестного святого и угол массивного каменного стола, заляпанный чем-то бурым. Снова эта проклятая церковь? Вместе с не очень четкой картинкой в голову ворвались звуки, а тело вспомнило про осязание и понятия верх-низ. Я осознала, что смотрю на уже знакомый антураж, но под совершенно неправильным углом: откуда-то сверху. Невысоко, всего метр-полтора от земли. Как будто меня поставили на барную стойку в любимом «Апокалипсисе», а престол расстелился внизу и чуть справа, там, где обычно стоят бильярдные столы, облепленные подвыпившими завсегдатаями...

Только барной стойки, разумеется, подо мной не было. Как и самого бара. И... меня тоже не было.

То, что осталось висеть в воздухе после кончины Яны Хром, попыталось поднять руку, чтобы протереть глаза, — привычным движением, каким это делала каждый раз, когда уставала или расстраивалась. И вроде бы даже воздух шевельнулся... Но нет. Я так и не почувствовала прикосновения пальцев к векам, тепла кожи или щекочущего взмаха ресниц от моргания. Жест вышел метафорическим. Я вся теперь была метафорической: отголоском, воспоминанием о ком-то.

Ладно. Спокойно, Янка. Ты же решила, что разберешься.

Уже понимая, что именно увижу, я посмотрела вниз. Кононов-младший продолжал суетиться с ножом и что-то бормотать, делая пассажи руками. Не сработало заклинание? Там же был какой-то результат, что-то начало происходить... Тот странный оглушительный смех, — мне померещилось в бреду? Ну и отлично. Я не могла не позлорадствовать: Григорий, клоун и псих, ничего у тебя не получилось!

К черту тебя. И ритуал твой дурацкий, и алтарь импровизированный, на котором...

Невольно я присмотрелась к престолу. В луже остывающей крови, окутанная едва заметным маревом уходящего тепла, лежала женщина лет тридцати с медно-рыжими густыми кудрями. Мой взгляд скользнул по ней отстраненно, как по манекену. Какие красивые волосы могли бы быть, — жалко, что насквозь промокли и сбились, так и колтуны можно заработать. Сережка вон одна на месте, а вторая потерялась, надо бы поискать, золотая ведь. И сапожки валяются в стороне, почему-то измазанные в грязи. Такое от замши не отстирывается. Свитер тоже только на помойку, от него одни лохмотья в бурых пятнах остались, а ведь был дорогущим, брендовым. И эти уродливые знаки по всему телу...

Я упрямо думала про что угодно, только не про то, что эта мертвая женщина на окровавленном камне — я. Факт собственной смерти не желал укладываться в голову, видимо, потому что сама эта бедовая голова теперь валялась внизу.

А ведь Лешке придется меня опознавать.

Лешка. Я его сегодня утром даже не обняла на прощание, только «Угу» буркнула, потому что думала про дурацкие коробки в дурацком магазине. На даче наверняка плохо ловит, до него если и дозвонятся, то не раньше, чем через неделю. Или он сам позвонит мне, разозлится, что трубку не беру, приедет в магазин и увидит… нет, в магазине он не увидит, — там никого не будет. Только расхристанные коробки, шкафы, мыши и валяющийся на полу вибратор. Лешка полетит ко мне домой, позвонит в дверь, а я не открою, и он сразу поймет — что-то не так. Начнет ломиться везде, паниковать, искать... Причем искать будет долго, потому что меня нигде не будет — я здесь, в непонятных развалинах, которых наверняка и на карте-то нет. Валяюсь на каменном столе с дыркой в животе. Или вообще уже закопана где-то у разрушенной стены, чтобы следы преступления скрыть. Отроют меня поисковые собаки, достанут дядьки в униформе, почистят от земли и червей, позовут Лешку, чтобы опознал, бумаги подписал. Он подпишет. Потом положит мое свидетельство о смерти в старую коробку из-под чая, туда же, где хранится свидетельство деда. Других родственников у нас нет, поэтому на поминки собираться некому. Не семейство Кононовых же звать, с их цепной Галиной Федоровной.

Заплакать не получилось — не оказалось ни слез, ни лица, на котором они могли бы появиться, ни горла, которое могло бы запершить и сжаться от рыданий. И от этого становилось еще хуже.

Так, соберись, Янка. Если подумать, тридцать два года — это довольно много. Две собачьих жизни, целых одиннадцать хомячьих, а в сравнении с комарами так вообще практически бессмертие. И прожила ты этот срок вполне приятно, пусть и не всегда прилично. Есть, чем гордиться! Подбери метафорические сопли и давай думать, что делать дальше.

Материальность окружающего мира напирала со всех сторон, а я была в нее вмурована, как дохлая муха в янтарь: не пошевелиться, сколько ни дергайся. Ладно, попробуем еще раз. Попытаемся не шагнуть, переставляя ноги, а двинуться целиком, как двигаются во сне, одним намерением. Сосредоточились и-иии... Получилось! Меня будто сквозняком отнесло чуть в сторону, метра на два от алтаря.