Очнулась я уже растянутой в позе «Витрувианского человека» да Винчи. Той, что в круге: руки-ноги врозь. Фиксировали артобъект тугие веревки, идущие от запястий и лодыжек куда-то вниз, за жесткие края каменной плиты.
Мутило. Меня явно чем-то накачали: мир прыгал и причудливо дробился на осколки бензиновой радуги, а потом складывался снова, но в череду непонятных образов. Как в детстве, когда я рассматривала цветное дно Лешкиного калейдоскопа и ничего не могла понять. Стряхнуть морок не получалось, мысли сухим горохом рассыпались по черепу и вызывали мигрень, тело не слушалось. Зато не было боли — по крайней мере пока. Нужно позвать на помощь.
— Леммхфа...
Кляп! Онемевшие на морозе язык и губы ничего не ощущали, и я не сразу поняла, что рот заполняет какая-то ткань. Значит поорать пока не получится. Ничего, потом наверстаю, только дайте шанс.
Прошла еще пара полуобморочных минут, и первым сквозь радужную пелену пробрался дикий холод. Как оказалось, верхней одежды и обуви на мне нет, а джинсы и любимый зеленый свитер наполовину распороты. Это неприятное открытие помогло немного прийти в себя.
Я как можно шире раскрыла глаза и несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться. Помогло: разноцветная чехарда остановилась и над головой обнаружилось вполне прилично выглядящее небо. Вечерне-серое, февральское, с медленно кружащейся белой крупой, оседающей на мои замерзшие щеки, живот и остатки свитера. Романтично, подошло бы для мелодрамы, а не для сцены из криминальных новостей.
Я моргнула еще раз. Что здесь происходит? Куда меня притащили? Сколько я провалялась без сознания — час? Шесть? Сутки? Успел начаться снегопад, но на голом животе снег таял медленно, значит, кожа уже растеряла тепло одежды: взгромоздили меня сюда явно не десять минут назад. Поерзав на холодном камне, я поняла, что веревки держат крепко, но не туго. Нужно осмотреться.
Что-то меня беспокоило: спустя еще минуту ерзаний и морганий я наконец-то сообразила, что именно. Небо не пряталось за крышами небоскребов и не простиралось во все стороны, как ему положено делать за городом, — оно лежало в неровной рамке из обугленных стропил и битого кирпича.
Откуда здесь стропила?
Я осторожно повернула все еще гудящую от боли голову влево, получилось с трудом. Взгляд уперся в стену: когда-то светлую, но теперь покрытую пятнами копоти и ржавыми потеками от торчащей из побелки арматуры. Наверху — узкое стрельчатое окно без стекол, наполовину забитое снегом, а еще выше — выцветшая, чудом сохранившаяся фреска. Голубая полоса, край чьего-то одеяния, рука с двумя поднятыми пальцами. Все остальное уничтожил огонь и смыли дожди.
Церковь! Меня притащили в заброшенную церковь.
— Тмофую ж фматфь...
Ничем хорошим в таких локациях со связанными женщинами не занимаются.
Ощупывая холодный камень вокруг, насколько позволяли путы, я выяснила, что лежу на прямоугольном возвышении в человеческий рост длиной. Верхняя его плита за годы жизни под открытым небом пошла трещинами: глубокими и, словно лучи, сходящимися в центре прямоугольника, где-то в районе моего копчика. Каждую из неровностей я чувствовала кожей, значит, одежда была распорота и на спине.
Четыре угла, четыре конечности, тело посредине. Угрюмым утопленником в памяти всплыла ассоциация: лягушка на уроке биологии, которую препарируют усердные американские дети.
Я поежилась. Веревки от моих запястий и лодыжек уходили к полу — за что они крепятся, видно не было, но при попытках шевелиться я слышала позвякивание железа, отдаленно напоминающее шорох цепи. Кольца у основания? Остатки какого-то крепления? Если это церковь, а вон та арка с оплавленной створкой двери — то, что осталось от царских врат, то каменное сооружение подо мной... Престол?
Из нас двоих верующим был только Лешка, но мне приходилось таскаться по храмам вместе с ним: каждый год он заказывал для дедушки службу. Знаний, что и как устроено в церкви, я против своей воли нахваталась именно от брата.
В престоле хранится ковчежец с мощами — сюда даже попам не всем можно подходить, настолько он свят. По крайней мере был, пока церковь не разрушили и не осквернили. Вон, на кирпичах красуется граффити с нецензурной бранью и рисунком наиважнейшего мужского органа.
—...блудницы вавилонской, да приди с третьего... нет, со второго... приди со второго круга в...
До слуха донесся чей-то кашель и тихое бормотание. Чуть в стороне, в кольце более-менее сохранившихся стен, где раньше, наверное, был церковный придел, горел костер. Очаг устроили прямо на каменных плитах пола, и пламя бросало рыжие отсветы на остатки иконостаса: обугленные киоты с вырванными иконами, разрушенную лепнину и почерневшие кресты. На фоне костра темнел знакомый массивный силуэт.
Знакомый? Стоп. Память вернулась одним рывком: магазин, гонка в темноте... нож. Нож! И церковь. Я вспомнила про престол подо мной и поняла, что слово «алтарь» здесь работает в обоих смыслах сразу — и в том, который имела в виду я, и в том, который нужен для... Мамочки. От страха стало тяжело дышать, и до этого не очень-то связные мысли прыснули в разные стороны как тараканы на свету.
А ведь мне сразу не понравились бурые пятна на камне! У края трещин рядом с головой! Не копоть и не грязь, они глубоко въелись в царапины и щели; будто какая-то жидкость текла по углублениям, как по желобкам, к центру престола.