Декабрь в Аркане уже в первые свои дни вытряхнул на Эркер столько же осадков, сколько в моем родном городе еле-еле наскреблось бы за всю зиму.

Снег теперь валил почти каждый день. Крыши «Сада» вспучились густыми хрустящими шапками, хозяйственные жрицы по утрам взбирались на чердаки, осторожно сбрасывали снег с карнизов во двор и сбивали бахрому сосулек.

К концу первой недели город стоял по колено в белом, к концу второй — наполнился руганью торговцев и рабочих, которые уже натрудили спины бесконечными раскопками, к концу третьей люди предпочли с позором сдаться на милость стихии и сидеть по домам.

После чего, разумеется, погода смилостивилась и сыпать перестало: начался этап диких морозов.

Я наблюдала за этим из окна своей комнаты, куталась в два одеяла и мечтала вернуться к цивилизации, централизованному отоплению и кофемашинам с горячим шоколадом.

Послушниц в храме оказалось всего одиннадцать. С учетом меня, Гиль, Вилы и Руфи. До массового побега их было девять, потом стало семь; теперь четверо новеньких пополнили ряды.

Часть классов держалась за счет младших жриц, которым работа с духами давалась с трудом, из-за чего им полагалось досидеть за учебой еще какое-то время. Нив, к моему удивлению, оказалась среди них. Я думала, что после повышения младшим жрицам уже не приходится ходить на общие уроки, — но нет: до уверенной работы с потусторонним некоторым приходилось доползать по нескольку лет.

— Четыре года в послушницах, — она как-то обмолвилась за обедом. — Я думала, никогда не дождусь.

Я мысленно отметила этот факт. Видимо, мне в жрицы не пробиться до конца срока, который назначил инкуб: придется выкручиваться и расследовать смерть Шанны как есть, из положения в самом низу карьерной лестницы.

Учили нас плотно. С раннего утра — общий урок с настоятельницей в большом зале, куда сгоняли послушниц «Сада» со всех пяти домов. Варга вплывала каждый раз в облаке дыма, как гусеница из «Алисы в стране чудес», и говорила часто такими же загадками, — вперемешку с отборной руганью, угрозами разжаловать в прислужницы и выносительницы ночных горшков, частыми визгами про розги и другими полезными воспитательными элементами.

Бабка вела практику с мелкими духами. Их посезонно отлавливали где-то вокруг и внутри города, потом закатывали в специальные стеклянные банки, как овощи с дачи; таким образом «соленья» долго хранились до прихода новых поколений будущих жриц. Сами духи относились к такому плену по-разному: кто-то меланхолично спал, отрезанный от своей стихии, кто-то пытался бушевать сразу, как только банку доставали на свет, но почти все были слишком слабыми, чтобы натворить дел даже в руках совсем неопытных послушниц.

Каждой из нас по очереди подсовывали такой сосуд. Сделать нужно было обычно что-то совсем простое: воздействовать на потустороннее через канал своего дома, заставить подчиниться, выполнить определенное задание или исчезнуть. Последнее сделать просили реже всего — Варга расточительностью не страдала, поэтому предпочитала отмутуженных юными «шаманками» духов пихать обратно в банку и уносить на склад.

Привилегией Янтарной была возможность потрогать учебный материал: вытащить его руками наружу, потискать или, наоборот, отлупить. Мне такой подход нравился. Большинство мелких духов почему-то оказывалось довольно милым на ощупь, и я каждый раз вспоминала Гастронома. Приходилось сублимировать тоску по мягкому животу котяры жамканьем пухохвосток — шкодливых полтергейстов, которые заводились у нерадивых хозяек. Внешне они напоминали полупрозрачных юрких шиншилл с огромными хвостами из пыли и мелкого сора. Одна такая могла за час замусорить идеально вымытую комнату до состояния годами не убираемого хлева.

У других домов работа шла иначе: Черные пели, нашептывали или орали, у кого как получалось, команды в сосуд. Белые окуривали духов смесями подозрительного вида, скатанными в дымовые бомбочки. Фиолетовые активно жестикулировали, сплетали и расплетали пальцы в странные фигуры, задействовали свечи и прочий мелкий реквизит, — за ними я наблюдала почти как за фокусницами. Наверняка профессиональными болезнями Петунии были артрит и ревматизм, с такими-то нагрузками на суставы.

Алым было веселее всего: духов прикармливали, поили, давали им погрызть какие-то специальные палочки, пропитанные маслами, от чего потусторонние гурманы икали, погружались в транс или начинали носиться кругами как невротики под кофеином.

Моя же главная беда заключалась в многоканальности: я, как последняя дура, каждый раз забывалась, и вместо осязания подключала остальные органы чувств.

На первом же уроке я выпустила своего духа из склянки, погладила его как полагается, легким шлепком попросила вернуться в банку — но тот отказался и попытался шмыгнуть мимо меня к Гиль, которая в это время упражнялась с очень аппетитным на вид куском мяса. Перепугавшись, что провалю задание, я хлопнула ладонью по столу и рявкнула на беглеца вполголоса, обозвав его бестолочью и пообещав открутить уши за непослушание. Присмиревший и смертельно обиженный дух вернулся в банку, отвернулся от меня и больше вообще не двигался, ни в какую сторону.

На другом уроке я поделилась с бургульником — похожим на голодного растрепанного воробья духом, который обычно подъедал запасы в погребах у крестьян — кусочком булочки. Тоже сработало. Заодно я громко заметила, что от него пахнет печеным луком; у соседнего, в другой банке, пахло мокрой шерстью. На третьем уроке я случайно поинтересовалась, откуда у моего духа на боку шрам, если у точно такого же ляшника Вилы шкурка оставалась целой, — и только потом до меня дошло, что видеть настолько мелкие косметические подробности их анатомии Янтарным не полагалось.

Варга ворчала, стучала трубкой по моей столешнице и просила в методы чужих домов не лезть. Я клятвенно обещала перестать. Но в следующий раз снова забывалась.

И не я одна это замечала.

Вила на одном из уроков, когда я в очередной раз прикрикнула на упирающегося духа и заодно «слегка прихлопнула» его по полупрозрачной макушке, шепнула мне: