Не знаю, как досидела на кафедре до шести часов… похоже, не узнавала меня уже не только Жанна, но и научный руководитель. Я до последнего надеялась, что Такуди просто пошутил, хотел проучить меня; и в то же время молилась, чтобы, выйдя на крыльцо ровно в шесть, я увидела бы там его.

Так и случилось. Такуди в глубокой задумчивости вычитывал что-то в своих бумагах; но, услышав, что к нему кто-то подошёл, поднял голову и встал. Сказал ровно, как о чём-то само собой разумеющемся:

— Моя машина на парковке на углу Хиллгард и Уэстхолм, за Портола-плазой.

Я молча села в машину рядом с ним. Даже не спросила, далеко ли мы направляемся, куда он меня везёт… и как я буду оттуда возвращаться.

Мы ничего не обсудили. Но, возможно, никакого секса и не случится? Просто пообщаемся с ним. Познакомимся поближе. Он пошутил насчёт «переспим». Наверное, хочет преподать мне урок… ну или троллит и упивается, видя мою обалделую реакцию на него.

— Ты что — с любой можешь так переспать? — рискнула спросить я.

— Только с той, внешность которой меня устраивает, — Такуди сосредоточенно глядел на дорогу.

— Цинично.

— Как есть. Впрочем, если задуматься на тему, то мне, по большому счёту, всё равно, что у неё с внешностью, если половые органы на месте. И есть взаимное влечение.

— Архицинично.

— Почему «архе»? Что в этом такого старомодного? Наоборот, весьма прогрессивный взгляд на вещи, я считаю.

— Да не «архе-», а «архи-». То есть «сверх». Сверхцинично. Жил в России, мать русская — а русский язык так и не доучил, — поддела я. Не всё же ему попрекать меня незнанием греческого!

— Сейчас ты у меня все языки забудешь и будешь общаться звуками, как первобытные в каменном веке, — с угрозой в голосе пообещал он, пропуская меня в дом. Я тотчас, не сдержавшись, по-детски проскакала вглубь, пока хозяин не успел мне помешать (вдруг и вправду набросится с порога, как первобытные!). Мне хотелось побольше узнать о Такуди.

Но в комнатах, которые я успела обежать, обнаружились только нескончаемые шкафы с книгами по его специальности. Больше ничего; вообще ничего, совершенно ничего.

Не дом, а одна огромная библиотека. Он мог бы подзаработать, открыв желающим платный доступ в этот роскошный архив.

Впрочем, на одной из полок я усмотрела научную фантастику и радостно воскликнула:

— Ты любишь Шекли, Дика, Брауна и Брэдбери? Это мои любимые писатели!

— Ага, конечно, — не поверил он и уничтожающе улыбнулся. — Заканчивай с этими кажущимися тебе оригинальными способами обольщения — и просто раздевайся. Снимай всё, Хрисонопуло. И да — в отличие от тебя, я руки уже помыл, на минуточку; пока ты тут шныряла и разнюхивала.

— Моя любимая новелла у Брэбдери — «Озеро», — с вызовом обернулась я к нему от шкафа, уязвлённая его подколами. — Читал? Она о девочке, которая…

— … утонула в озере в десять лет, и всю жизнь он любил только её, а она вышла из воды достроить его песочный замок, и её труп ожил на несколько минут, потому что такова была сила их детской любви, — Такуди переменился в лице. Я быстро подошла, запрокинула голову, восторженно всматриваясь в его суровые черты:

— Ну вот, видишь. А обвинил меня в «неумелом обольщении».

— Да, кокетство — это явно не твоё, флиртовать ты не умеешь. Хрисонопуло следовало бы получше тебя натренировать.

— Кому? Моему отцу? — удивилась я. — Я думала, кокетству девочек учат мамы. Но моей матери всегда было плевать на меня, и… слушай, сейчас речь не о ней. К чему ты вообще вспомнил моих родителей? «Озеро» что — и твоя любимая новелла, да? Вот уж не угадала бы в тебе такого романтика!

— На сей раз ты хорошо подготовилась.

— А когда я была плохо готова? И к чему? — не поняла я.

Такуди помолчал. Наконец повторил:

— Раздевайся. Ну или руки помой — а потом раздевайся.

— А что ты скажешь о «Детской площадке» или «Урочном часе» Брэдбери? — неловко попыталась я переключить тему. — Правда, страшно читать подобное? Вторжение инопланетян...

— Так. Ты что, не хочешь меня?

— Хочу больше всего на свете! — вырвалось у меня, и я прокляла себя за это. Сто раз и тысячу раз!

Впрочем, Такуди не поверил и продолжал насмехаться:

— Не будем так преувеличивать. Мы оба знаем, что в приоритетных желаниях у тебя нечто другое.

— Один из нас точно этого не знает; просвети меня, пожалуйста, чего я хочу больше, чем близости с тобой, — отступая обратно к шкафу с книгами, попросила я.

— Хорошо, будем считать, что я на это купился. Почему бы тебе не захотеть заодно и меня, в самом деле.

— Заодно с кем? — не поняла я. — С... Андреем, твоим... кафедральным программистом?.. Да не хочу я его, мы с ним просто гуляли... по-приятельски.

— В таком случае решим проблему прямо сейчас, — невозмутимо гнул свою линию Такуди.

— Ты не представляешь, что со мной случится после! — беззащитно воскликнула я, вне себя.

«Мерзкий Вася» взглянул с некоторым изумлением:

— После? У тебя что — аллергические реакции?

Как мне было объяснить, что, отдавшись ему — своему первому мужчине — я боюсь пропасть! Утонуть в безответных чувствах, потерять себя навсегда; влюблённая до чёртиков и неопытная, боюсь позволить ему, циничному и бесчувственному, растоптать собственную личность и вышвырнуть совсем молоденькую дуру, как только та ему надоест!

— Дело вовсе не в аллергии, — пролепетала я.

— В таком случае, не вижу никаких препятствий, — шагнул ко мне Такуди; я, не позволив ему прикоснуться к себе, ойкнула и выбежала через заднюю дверь гостиной во двор.

Такуди, помедлив, последовал туда за мной; непонимающе остановился у бассейна:

— Хочешь сначала искупаться? Я не против.

Я присела у края бассейна и взглянула на своё отражение в воде; из бассейна на меня посмотрело испуганное, почти детское лицо. Сейчас я, как десятилетняя Талли в «Озере» у Брэдбери, утону — и лучше уж в бассейне, чем в безответных чувствах; надо прекратить это, пока не стало слишком поздно.

Такуди присел на корточки рядом со мной:

— Ну так что — в бассейн или в койку?

Я посмотрела в его глаза — и безотчётно подалась вперёд, изумлённая увиденным. У многих сероглазых и зеленоглазых людей вокруг зрачка темнеет золотисто-карий ободок; но у Такуди ободок был очень широкий, занимая половину радужки, — это было прекрасно видно на солнце, когда зрачки узкие. Вторая часть окружности радужки была светло-серой; как только зрачки расширялись, они поглощали карий сектор, и казалось, будто глаза у него светло-серые. Но на солнце всё внимание к себе привлекала тёмная окружность — и окружающим ошибочно казалось, что глаза у него ореховые.

Такуди, неверно истолковав мой наклон к нему и долгий пристальный взгляд в глаза, неожиданно схватил меня своими мощными руками и быстро снял ярко-синюю футболку с логотипом нашего вуза, оставив меня в одном лифчике. Я попыталась несмело возразить, отодвинуться — но не удержалась и откатилась с корточек в положение сидя. Такуди, пользуясь этим, тотчас стащил с моих ног летние брюки и откинул назад, заставляя лечь. Пока я пыталась встать и убедить его повременить, он уже снял рубашку и справился с джинсами; снова вцепился в меня и уложил вниз. Жара не совсем отступила ближе к вечеру, но от каменного настила вокруг бассейна мою спину пробирал холод. Заметив, что я ёжусь, Такуди милостиво подтащил свою рубашку, легко приподнял меня и уложил на неё.

Я просто не верила происходящему. Неужели мы с ним переспим прямо так — на улице? И это будет мой первый раз?

Да ну и что — прокричало всё во мне. Все эти дни я часами зависала у ноутбука, читала про его расчёты для спутников «Тэмис», которые он направляет на окололунную орбиту. Больше невозможно так жить. Я и так уже слишком сильно оторвалась от грешной Земли в своих фантазиях… и знала, что, как бы дорого мне это ни стоило, чем бы это ни угрожало мне в будущем, чем бы ни пришлось расплачиваться потом — сейчас близость с самым любимым на свете человеком отправит в космос меня.

Тут уж без сомнений.