Думала я недолго; плакала — тоже недолго. Решение оформилось в моей голове быстро, как только удалось разобраться с обидами и взвесить факты; поэтому я не хотела долго мучить нас обоих — но Такуди меня опередил: когда я вышла на крыльцо общежития, думая ему позвонить, он как раз подошёл туда с цветами.

— Извини, не выдержал, — коротко пояснил он.

— Ничего. Я сейчас собиралась с тобой связаться.

Букет был очень нежный и изящный; я прямо удивилась. Совсем не в стиле Такуди. Присмотревшись, я поняла, что цветы стоят в короткой подставке-вазе; подобие икэбаны.

— Это не от меня, — отвечая на мой недоумённый взгляд, пояснил он. — Мои студенты каким-то образом раздобыли. Видимо, понимают, что такой греческий чудак, как я, совершенно не разбирается ни в цветах, ни в женщинах. И не способен нормально порадовать любимую. Решили поучаствовать.

Что ж. Следовало ожидать. И почему он не захотел хотя бы наврать, что цветы от него?.. Я только спросила:

— Ты хоть поблагодарил их? Деньги отдал?

— Разумеется, пытался, — кивнул Такуди. — Они не взяли. В наказание я заставил их решить вдвое больше задач за вдвое меньший промежуток времени, который обычно даю на семестровой контрольной.

— Они должны тебя ненавидеть, — заметила я.

— Да, они так и сказали. Топали ногами, грозили, что напишут докладную декану. В наказание я задал им большое и сложное задание на летние каникулы.

— А с контрольной-то они справились?

Вассилис улыбнулся.

— Справились. Не ожидал. Рассчитывал завалить всю группу. Честно.

— Видимо, тебе удалось взрастить новое поколение гениев, — только и сказала я.

— Я пояснил им, что лишь те, кто настолько умны, что справятся с экзаменационной работой в требуемое время на «отлично», имеют право лезть в мою личную жизнь. Они, к моему ужасу, справились. Так что цветы я вынужден был принять. Тут ещё открытка. Они пишут, что обожают тебя и желают тебе терпения с «мерзким Васей», — он протянул мне небольшую карточку.

— Передай, что это взаимно, — ответила я. — Мне жаль, что из-за своей лояльности ко мне ребята летом останутся без отдыха. Стыдись.

— Я не покупал тебе цветы, — продолжал Такуди, — потому что был занят другим. Выбирал вот это.

Он протянул мне небольшую коробочку; только сейчас я заметила кольцо на его собственной левой руке.

— Ты что, женат? — испугалась я.

— Считаю себя женатым. Потому что сердце моё несвободно. Прости, дизайн колец выбирал под себя, не под тебя. Знаешь, как я подобрал размер?.. Жанна сказала, у вас одинаковый, потому что иногда вы мерили кольца друг друга. Она дала мне одно своё колечко, которое носит на безымянном пальце, как образец.

— Оно очень дорогое? — открыв коробочку, я залюбовалась простым, не особенно широким кольцом без камня.

Не широким, но и не тоненьким. Такуди постарался, чтобы на руке было заметно.

— Я знаю, что дорогое ты не приняла бы, Этна.

— Думаешь, приму такое?

— Будешь вынуждена принять, когда услышишь мой аргумент. Муж не может свидетельствовать против жены в суде и подавать иски против неё. Законодательно это так. Ты же спрашивала: что, если мне опять взбредёт в голову немыслимая хрень? Я знаю, что полный неадекват во всём, что касается обычной жизни. И придумал единственный легальный способ тебя обезопасить, — пошутил он, хотя глаза его были серьёзны.

— Вассилис… ты знаешь правду. Я бесконечно люблю тебя. И хочу быть с тобой. Просто… очень боюсь, что не получится, потому что один раз ты мне уже не поверил, и…

— Ты лучшее, что со мной случалось, Этна. Соглашайся. Ты права. Я пожертвовал тобой ради НАСА, ради проекта; поэтому затем поступил наоборот: принёс их в жертву ради тебя. Все по справедливости.

Я не поняла:

— Что ты имеешь в виду?

— Подал заявление об уходе. Это не жизнь, я так больше не могу. В последние недели я постоянно мечтаю о том, чтобы поехать в Грецию с тобой. Мне нужен большой отпуск... минимум на несколько месяцев. Нужно подумать и изменить свою жизнь. Как-то перестроиться.

— Я этой жертвы никогда не приму, — насмерть перепугалась я. — Боже, что ты натворил — ты совсем ненормальный?!

Вассилис помедлил.

— Видишь ли, я не только из-за тебя оставил НАСА. Просто я выгорел, Этна. Посмотри на меня, чем я стал: перестал разделять главное и не-главное. Я превратился в то, во что в юности клялся не превращаться.

— Понимаю: ты хотел стать добрым, а вышло — только умным. Но давай всё-таки без радикальных решений! Три месяца помогли бы тебе перезагрузиться. И в октябре ты посмотришь на ситуацию иными глазами, поверь. НАСА наверняка, как и я, слишком напуганы твоим внезапным уходом…

— Я сказал, что хочу больше времени проводить с семьёй. С самым близким мне человеком.

— Поэтому они отпустят тебя хоть на три месяца, хоть на полгода, — увещевала я в панике. — Но прошу, не разрывай контракт навсегда. Ты родился для этого. Чтобы быть счастливым. Это важный компонент твоего счастья. Ты ещё сможешь снизить нагрузку, брать отпуска. Если у нас однажды родятся дети…

— Ого. Это, разумеется, необязательно. Но довольно интересно, — с энтузиазмом подхватил Такуди. — Готов даже сам доращивать до «вменяемого возраста». Моё единственное условие — назвать дочь Элени, а сына Николас.

— В честь твоих родителей, — поняла я. — Вассилис, я совершенно не против, если бы это были Николай и Елена. Мама-то твоя Еленой ведь была в русском паспорте?

— В греческом при получении гражданства записали как Элени.

— Это как-то простовато для вычурной и претенциозной «Этны». Или я бы вот лучше дочу назвала Василисой! — осенило меня. Вассилис поморщился:

— Ну нет. Жесть какая.

— Значит, Елена Васильевна и Николай Васильевич, — вырвалось у меня. Такуди не обиделся, только внушительно поправил:

— Элени Вассилисовна и Николас Вассилисович.

— Святая матерь Божья! — вскричала я. — Вот бедолаги! Ещё и не родились, как уже ты уготовил им такую долю! В России с любым сделаются корчи, когда ты их там кому-то представишь.

— Я в России не был двадцать лет и вряд ли собираюсь ездить чаще.

— Господи, надеюсь, это хотя бы будут самые обычные люди — хватит с меня гениев!.. Когда потребуешься нам с детьми — в НАСА тебя отпустят в любой отпуск, я уверена. Припугнул их — и хватит! Звони им сейчас же, Такуди. Отзывай заявление.

— Не хочу. В конце концов, просто не хочу выглядеть эдаким флюгером и полным идиотом: сегодня одно, завтра другое, — отказался Такуди. — Мне хватит ставки на факультете и здешней лаборатории. Я чуть не потерял тебя. Это того не стоило; нужно прекратить.

— Но не так. Вассилис, звони сию секунду. Неси любую ахинею. Скажи, что стал абсолютным подкаблучником… жена велела — и ты возвращаешься, по её указке. Погорячился — и остыл, просишься назад. Я выйду за тебя замуж и поеду с тобой в каникулы с июля по октябрь, куда ты скажешь. В Грецию, на Гавайи. Полагаю, нам следует запланировать заодно поездку на Сицилию и восхождение на Этну под девизом: покорил одну Этну — покори другую! Только звони немедленно. Успокой людей, они же там в предынфарктном состоянии.

Такуди молча посмотрел на меня, достал из кармана джинсов телефон и отошёл. Я села на скамейку; наконец отмерла — перестала медитировать на кольцо, не моргая: надела его на безымянный палец левой руки.

Чтобы все видели, что моё сердце тоже несвободно.

— Ещё будут условия? — с улыбкой вернулся Такуди; он аж расцвёл, увидев кольцо на моей руке.

— Это было не условие, Вассилис. Просто дружеский совет, которому ты, слава Богу, последовал. Но на самом деле, есть просьба. Можно мне хотя бы иногда называть тебя Васечкой? Васенька — это, конечно, что-то из русской деревни. Но Васечка… порой тебе очень подходит.

— Называй, конечно. Когда соскучишься по моему ремешку.

— Твой ремешок отлично разгоняет кровь и способствует улучшению кровообращения. Напугал мою задницу ремнём — тоже мне!

— Ладно, — засмеялся Такуди. — Только в самые интимные моменты. Васечка — не так и плохо, если посмотреть. «Васю», «Ваську» и «Васька» я, конечно, не осилил. А «Васечку» иной раз потерплю. Может, даже не без удовольствия.

Я просияла.

— А как называла тебя мама?

— Васюшей. В приступах особой нежности — Васюшкой, Васюткой и Васюшенькой, представь этот кошмар! Спасибо, не «Васюнчиком» — с неё станется. Я скрипел зубами, иногда думал, что просто её задушу, — но это же мама. Единственная, родная и любимая. Так что научился прощать ей «Васюшу» — особенно в последний год, после смерти отца; только бы хоть раз улыбнулась, лишь бы столько не плакала. Обещай, что будет как угодно, даже «мерзкий Вася» — только не «Васюша», я тебя на коленях готов умолять.

Я захохотала:

— Твоя мама была выдумщицей. Васюша — совершенно неприемлемо даже для меня, не знаю, как ты это вытерпел. Я хочу взять твою фамилию. Не желаю иметь хоть что-то общее с Хрисонопуло. Хоть как-то ассоциироваться с негодяем. Я понимаю, что фамилия распространённая, — и всё же… Я только твоя. Этна Такуди.

Вассилис быстро подошёл ко мне, резко обнял, дёрнув так, что я почти упала на него.

— Как хорошо, — простонала я, намертво прижатая к его телу.

— Почему ты всё-таки решила остаться со мной, Этна? С какой стати давать мне шанс, которого, мягко говоря, я не слишком заслуживаю?

— Я тебя ревновала к «Артэмису-Тэмису»… видела, какими глазами ты смотришь на свои изобретения и как говоришь о них, — пробубнила я ему в грудь.

— И что?

— На днях я увидела, как ты смотришь на меня и говоришь со мной. В этом гораздо больше любви и теплоты, и… я поняла, что я тебе дороже всего. У тебя меняется голос, меняется всё лицо. Это было очень неожиданное открытие.

— Так просто? Ты простила меня за голос и лицо? — удивился Такуди, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты настоящий греческий фрик… чудак, — засмеялась я. — Не за голос и лицо, а за чувства, которые в них отразились. На самом деле, я так сильно люблю тебя, что тоже стала мыслить, как…

— Как греческая чудачка… фричка? — засмеялся Такуди. — Не знаю, есть ли такое слово.

— Стала мыслить, как ты. Ты и твои проекты представляются мне настолько важными, что я не колеблясь отдала бы за тебя свою жизнь, если бы стоял выбор. Ты гораздо ценнее меня. Или каких-то там обид…

— Ты совсем сдурела? — рассердился Такуди. — Никто никого не любил так, как я люблю тебя. Хотя я уверен, это чувствуют все влюблённые, но… по-серьёзному — я не смог бы жить без тебя, Этна. Давай ты прекратишь нести чушь? Знаешь, мама сильно сдала после смерти отца, её не стало меньше чем через два года — инсульт. Она будто готовилась к собственной смерти и меня к ней готовила, часто плакала, просила прощения: сынуль, прости, но не могу без любимого, очень хочу к нему... Когда её не стало — я сильно злился на неё; но теперь понимаю. Случись с тобой что-то — я не смогу дышать, не то, что работать. Будем считать, я не слышал этого бреда. Давай лучше о деле, я кое-что узнал: завтра можно прийти в районный ЗАГС до трёх и подать заявление. Я бы не тянул.

Тут Вассилис мечтательно заулыбался. Он стал улыбаться непривычно часто; улыбка потрясающе преображала его не самое приветливое, часто даже угрюмое лицо, и я в восторге прошептала:

— Васечка… так люблю твою улыбку.

— Этночка… я всё в тебе люблю, — Вассилис схватил меня в объятия, горячо и ненасытно приник к губам, не обращая внимание на моё полыхающее от смущения лицо: вокруг было полно народа, но его ладони легли на мои горящие щеки, не позволяя отодвинуться.

— Ты совсем с ума сошёл… у всех на виду, — я стыдливо пыталась увернуться от преследующих меня губ. — Сейчас подскочат репортёры «Дэйли Бруин» — и наши фото разместят завтра в университетской газете на первой полосе в разделе сплетен нашего академгородка, тебе это надо?

— Да и хрен бы с ними. Не всё у всех на виду… просто скромно поцеловал, — Вассилис взял меня за руку и повлёк за собой. — А для остального, которое нескромное, — пойдем уже домой.