— Он сказал, что хочет с тобой поговорить. Приказал покормить тебя, анемичную, после тюрьмы как следует, — Жанну явно колотило от происходящего; я не понимала:

— Почему все обвинения против меня сняты?

Они с отцом встретили меня у «Твин Тауэрс»; на обоих просто не было лица. Выяснилось: Такуди каким-то образом уже был в курсе происходящего — но строжайше запретил им вмешиваться, когда они пришли к нему с предупреждениями от меня. Через несколько дней в Лос-Анджелесе громыхнул скандал: когда в его дом проникли — их уже ждали ФБР, Такуди сообщил в ЦРУ и подготовил сюрприз.

— Не стану я с ним ни о чём разговаривать… Свой гражданский долг я выполнила, мой план сработал, а дальше нам не по пути, — рьяно отказывалась я, но Жанна умоляла:

— Да пойми ты, глупая, что даже мы не в курсе, как и никто не в курсе… Он собирался рассказать всё только тебе — а мне что же, от любопытства всю оставшуюся жизнь помирать? Не забывай: только мы с отцом о тебе и беспокоились, когда тебя в тюрягу упекли!

Частью из-за настойчивости подруги, частью — из любопытства я согласилась выслушать Такуди. Через неделю, когда страсти улеглись и арестованный Хрисонопуло ожидал суда, как и его сотрудники, Вассилис встретил меня после занятий в кампусе. Семестр заканчивался, шла неделя контрольных; я сдала отчёты и чувствовала себя такой измученной, словно прожила целый год за минувший месяц.

— Ну ты хотя бы не ядерное оружие нового поколения изобретаешь у себя в доме, под защитой этого переменного шифратора? — устало спросила я. Вассилис улыбнулся:

— Я не Курчатов, но спасибо за комплимент. Оборонные разработки не ограничиваются атомом. Мы могли бы поговорить где-нибудь в другом месте?

— Это в каком же? — не поняла я.

— Подальше от академгородка. Желательно там, где можно курить?

Я посмотрела на него, как на совершенно чужого человека. Он абсолютно не знал меня — думал обо мне чёрт знает что эти месяцы, пока мы с ним встречались… то есть — спали. Да. Только спали — и всё. Да и я мало что знала о нём.

Он был одет, как всегда: одна из его рубашек с длинным рукавом, джинсы, подпоясанные тем самым ремнём. По-другому Такуди одеваться не умел; впрочем, эти рубашки удивительно ему шли.

Мне впервые подумалось: не выбирал ли он их с какой-нибудь женщиной?

— Это слишком легко, — отказалась я. — Курить ты не будешь, а разговаривать — только в городке. На виду у всех; позорься перед всеми, как ты меня осрамил перед целым вузом.

Такуди кивнул. Мы прошли к Портола-плазе и сели на скамьи друг напротив друга за небольшой круглый столик; мимо нас проходили студенты и педагоги, почти все они слегка тормозили или оглядывались — и шли дальше: русский язык никто не знал, слушать наш разговор не имело смысла.

— На самом деле, ничего секретного я тебе, конечно, сообщать не собираюсь, — медленно начал Вассилис и достал свой телефон. — Здесь электронный переводчик с греческого. Я никогда не говорил о чувствах по-русски; вообще никогда — поэтому буду им пользоваться, если формулировки поплывут. Хорошо?

— О чувствах? Ты вроде собирался рассказать мне о шпионаже, и как так вышло с Хрисонопуло? — удивилась я.

— Разумеется. Об этом тоже. Но переводчик мне понадобится для другого. Ещё у меня есть запись. Позволь, я включу её тебе.

Такуди включил — и я с удивлением услышала фрагмент своего разговора с Хрисонопуло. Вернее, только его монолога, — ведь мы говорили через трубку, и моя речь не могла быть записана; но по его ответам можно было угадать мои реплики.

— Выходит… ты всё-таки нарушил закон… разместил подслушивающее устройство… — только и сумела вымолвить я.

— Да.

— Но никому об этом не сказал.

— Да. Действовал иначе. Запись я приберёг для себя. Предоставление её в суд означало бы лишение свободы для меня — за нарушение закона о неприкосновенности частной жизни. На это я не пошёл. Избрал другой способ. Поэтому тебе пришлось проваландаться в темнице лишнюю неделю. Извини.

— «Извини»?! — взорвалась я. — Лучше поведай, Шерлок Холмс недоделанный: как ты смог прицепить устройство к Хрисонопуло, если вы с ним никогда не встречались?!

— Не я. Андрей Афанасьев, который влип по самые уши. Он отнюдь не корифей, обычная «шестёрка». Его отпечатки обнаружились на визитке, которую он тебе передал от Хрисонопуло; вообще отпечатки на бумаге исчезают через пару дней, но тут нам повезло — бумага визитки глянцевая, не матовый материал, и следы сохранились подольше. Угрозами и шантажом я заставил Афанасьева сотрудничать. Ну а сейчас — он сотрудничает со следствием.

— А до тех пор, пока ты не услышал запись разговора, — ты считал меня Хрисонопульской шпионкой, верно?

Помолчав, Такуди ответил, твёрдо взглянув мне в глаза:

— Да. Сдал тебя властям — и думал, сам этого не переживу. Но после прослушки... Мне всё сразу стало ясно. Ты, конечно, никогда не видела, как выглядит переменный шифратор… просто не могла видеть. Я понял, в какую игру ты играешь. И немедленно включился в неё. Когда услышал этот ваш разговор, ну, точнее, Хрисонопульские реплики; понял, сумел уловить то, с каким презрением ты говорила с ним, — я… у меня отпали все сомнения насчёт того, что вы когда-либо общались с этим человеком. Мне казалось, я повторю участь отца и свалюсь с инфарктом, хотел сразу бежать к тебе вызволять и каяться в заблуждениях — но взял себя в руки. Подумал о проекте. И действовал не спеша, продуманно и чётко. Поэтому тебе ещё какое-то время пришлось посидеть и попереживать.

— «Попереживать?» Ты пожертвовал мной ради проекта!

— Именно так, — виновато признал Вассилис. — Но выхода не было, и ты сама прекрасно это осознаёшь. Почти сразу, как мы стали встречаться, я нанял человека следить за тобой.

— Ты нанял слежку? — потрясённо переспросила я.

— Чтобы сразу получить доказательства. Так было бы проще всего. Но он ничего не обнаружил за месяцы слежения. С Хрисонопуло ты никак не общалась, ни разу не встретилась ни с ним, ни с кем-то подозрительным… Никаких действий с твоей стороны, никаких попыток передать хоть кому-то хоть какую-то информацию... В доме установлены скрытые камеры — они тоже не показали ничего подозрительного, если я оставлял тебя одну. И тогда я просто решил, что на сей раз ко мне сподобились подослать настоящего профессионала. Глубоко законспирированного. Очень опытного, который не проколется. Который умеет глубоко затаиться и выжидать удобного момента. Я всегда оставался начеку. И, конечно, в полном недоумении от твоего шпионского «мастерства». Ты мне сразу понравилась тогда, в академгородке. И я был раздосадован, узнав, чья ты дочь. Сразу заподозрил вас обоих.

— Спасибо, Вассилис, — выдавила я. — Я всё поняла.

Я встала, собираясь уходить; Такуди тоже поднялся:

— Этна… пожалуйста, не уходи. Это были факты. Ты обещала ещё выслушать насчёт чувств.

— Твоих чувств к шпионке? — с горькой иронией воскликнула я, садясь обратно.

— Именно.

— Как трогательно. Хорошо, послушаем! И какие же такие твои чувства эта грязная шпионка затронула?

— Она, вот эта… не шпионка, — напомнил Такуди терпеливо, указав на меня. — Я собирался поговорить о другой… женщине. Которую, как мне казалось, успел глубоко полюбить. Ну или, во всяком случае, — сильно увлечься. Это было пять лет назад.

Мне вдруг очень захотелось обратно в «Твин Тауэрс», в свою уютную одиночную камеру. Никого не видеть и не слышать.

— Помнишь, ты говорила, что, когда влюблён, хочешь узнать мир другого человека? Я ещё обозвал тебя больной. Вот всё это… было у меня с ней. Первый раз в моей жизни. И это открытие меня окрылило… правда, ненадолго.

— Она оказалась подослана Хрисонопуло? — догадалась я.

— Нет. Но кем-то вроде него. И я попался на крючок… пустил её в свою жизнь. Роль она играла безупречно. И я никогда бы не заподозрил, если бы однажды не вернулся из командировки раньше — как вышло с тобой, когда я застал тебя в моей лаборатории, помнишь. А её я застал... как в шпионском детективе. С нужными бумагами и схемами. В своём кабинете. Который с тех пор под отдельной сигнализацией. Вот так. Скандал раздуть не успели, о той истории почти никто из моих коллег не знает.

Мы помолчали.

— Ты сильно её любил? — не сдержалась я.

— По неопытности казалось, что да. Но потом кое-кто другой пробудил совершенно удивительные чувства… рядом с которыми всё померкло. К тому же, я был поражён, что ты оказалась девственницей. Пожертвовала невинностью ради своих целей — надо же, какая принципиальная, верит в свои ложные идеалы, либо ради папочки старается, вон как Хрисонопуло её натаскал; но даже такой тупица, как я, быстро понял, что…

Такуди замешкался; беспомощно взял в руки переводчик, заговорил в него по-гречески, чтобы трансформировать речь в русский текст. Когда он закончил, то протянул мне экраном вверх; но не успела я прочитать — как он тотчас всё стёр:

— Нет. Я хочу подбирать слова. Хочу надеяться, что у меня ещё будет возможность говорить с тобой о чувствах. Я хотел бы этому научиться. Самому интересно, как работают мои мозги вне лаборатории. Болван… После смерти мамы я почти не разговаривал по-русски, знаешь. Просто не с кем было. Но с ней мы общались только на русском, всегда. А они с отцом между собой — то так, то эдак; я же с отцом — только по-гречески. Родители, кстати, познакомились, когда папа приезжал на стажировку в МГУ. Мама была с филфака — кафедра греческой филологии; её попросили показать город гостям из Фессалоников... Отец рассказывал, что сразу влюбился в очаровательного гида. Помню, он лишь один раз обратился ко мне на русском. Схватил моё лицо в ладони и сказал так, как обычно говорил маме: «Я люблю тебя просто уж-жасно!»

Такуди задумался.

— Я всегда гадал: смогу ли ощутить что-то подобное к кому-нибудь. Ну, чтобы мне вот так захотелось сказать, как папа нам.

— У тебя это было с ней? — против воли ляпнула я и прокляла себя за прозвучавшую в голосе ревность.

— Было нечто подобное. Но оно не было и не могло быть полноценным… потому что она — не ты. Я уже в нашу первую ночь понял, что все эти твои «Васьки» — на самом деле признание в любви. Всё больше стал верить в то, что, на кого бы ты ни работала, ты начинаешь искренне влюбляться в меня. Надеялся, ты сделаешь правильный выбор, откажешься от "преступных намерений". В какой-то момент поверил в это, как иные верят в Господа Бога. Особенно поверил в тебя, когда ты принесла мне ноутбук и флешку, и, как сообщил тот, кто за тобой следил, никому ничего не передала, хотя разработки у тебя в руках побывали. Поэтому тоже решил признаться. Вернее, не то чтобы сознательно решил. Не удержался. Потерял, так сказать, вербальную девственность. Чтобы мы были на равных. Я — у тебя невинность отобрал, а ты меня моей лишила.

— Хочешь сказать, никому раньше не признавался в любви? Ей сказать этих слов — не успел?

Такуди покачал головой.

— Не успел — и смертельно этому рад. Что в первый раз у меня это произошло с тобой. Ты ведь, одарённый лингвист, без всякого сомнения, догадалась, что стояло за моим «сэ агапó» и последующим чертыханием?

Мы помолчали.

— Понимаешь, Этна: я думал, Хрисонопуло подослал шпионку — собственную дочь, в которой воспитал все свои ценности. Куда более опытную, чем была та, предыдущая, которую я сразу передал под суд — но которую забыть так сразу не получилось. Эта боль терзала меня непозволительно долго. А когда боль ушла — на смену ей явились недоверие и крайняя озлобленность. Я думал о тебе: ишь какая, искусная актриса. Всё время старался вывести тебя на чистую воду. И ненавидел тебя тем сильнее, чем больше увлекался тобой. Впал в отчаяние.

— Тебе даже в голову не приходило, что я искренна?

— Прости, Этна. Я думал: раз не уходит, как бы я над ней ни издевался, — значит, тем более шпионка. Выжидает момент… ты настойчиво лезешь в мою лабораторию, интересуешься моими кабинетами и разработками… и тут данные спутника пропадают… всё совпадает.

— Я просилась к тебе в лабу столь настойчиво потому лишь, что интересовалась твоей жизнью во всех подробностях, хотела знать о любимом всё до мельчайших деталей!

— Я понял, родная. Я идиот, каких свет не видывал. Андрэса этого… Афанасьева я не подозревал, пока до меня не достучались отец и дочь Костелаки с той визиткой. Потом я прослушал запись… ну и понял, что историей с шестым спутником они с Хрисонопуло и друзьями попытались направить все мои силы на ту тяжбу — отвлечь меня от их главной цели.

— Тебя называют одним из величайших умов на планете, Вассилис, — позволила я себе ремарку. — Какой же тогда слабейший ум?

Такуди засмеялся.

— Справедливо.

— На каком языке ты думаешь? — ни с того ни с сего спросила я. Такуди с готовностью отозвался:

— О детстве и ранней юности — на греческом, потому что все воспоминания той поры у меня на греческом; о НАСА — по понятным причинам только на английском, на другом языке я там не работаю; а вот о тебе — всегда на русском. Но в последнее время стал думать вперемешку с греческим… мечтать о том, как мы поедем в Грецию вместе. В мечтах я часто путешествовал по родине; но за эти месяцы в мыслях я отправлялся туда только с тобой. Меня жутко искушает идея заняться сексом по любви на родине, где я был так счастлив в детстве. Ещё мечтал съездить с тобой на Гавайи: я был там только пару раз на конференциях, не отдохнул нормально, не посмотрел. А с Грецией... я знаю, что мама хотела бы, чтобы я захоронил её с отцом, поэтому я перевёз её прах туда; за могилой родителей следит папина семья — а я, к стыду своему, появился там один раз за двадцать лет. И едва перенёс посещение кладбища. Я стал бояться поездки на родину так же сильно, как жаждать её. Но когда в моей жизни появилась ты — страх покинул меня, и осталось место только мечтам.

— Её, ну, ту... ты тоже хотел бы свозить показать Грецию?

Такуди снова улыбнулся.

— Нет. Подобные фантазии у меня стали появляться только с тобой, как-то помимо меня. И за это я возненавидел тебя многократно сильнее. Всё думал: не могу тебя раскусить, разочарование ты мне принесёшь, подведёшь ли — или всё-таки выберешь меня, не "служение Хрисонопуло"?

— Я всегда выбираю правду, Такуди. И справедливость.

— Этна… я просто не знаю, какими словами просить у тебя прощения… потому что никаких слов, конечно, недостаточно.

Я растерянно произнесла:

— Ты очень плотно сжимаешь зубы во сне. Прямо скрежещешь. Так скрежещут не от глистов…

— Ну спасибо! — засмеялся Такуди. — Вообще-то у нас весь факультет недавно прогнали через медосмотр и анализы. К чему ты это?

— Ты постоянно находишься в состоянии нервного напряжения. Тебя не отпускает даже во сне. Смерть родителей, многолетний тяжёлый труд, огромная ответственность, разбитое предательством сердце. Ненависть к главному врагу, которым оказался именно мой отец, по стечению обстоятельств… столько лет ты не мог к нему подобраться, ничего не мог доказать, никак не мог подловить. Вынужден был наблюдать издалека, как Хрисонопуло процветает. Как худой человек живёт и творит зло, пока твои родители, хорошие люди, мертвы, безвременно сошли в могилу. Конечно, "шпионскую дочь" злейшего врага ты захотел уничтожить вдвойне, когда начал влюбляться... У меня нет на тебя обиды, Вассилис. Если бы не Хрисонопуло — твои родители могли быть живы!

— Не грусти, — улыбнулся Такуди. — Он выплатил мне компенсацию.

— В самом деле? — удивилась я. — Ему суд уже присудил? Выплатил компенсацию за смерть родителей? В каком же размере?

— Бесценную, — Такуди указал на меня. — Подумать только: если бы в тот час, когда он занимался сексом с твоей негодной матерью, он надел бы презерватив, — ты бы не родилась. Нет таких слов, как я его ненавижу, — но всегда буду благодарен ему, что в тот момент он не предохранялся.

Я рассмеялась.

— Разреши мне просто остаться с тобой, Этна, делать что-то для тебя — и со временем, может быть, заслужить твоё прощение.

Я посмотрела на самого любимого человека на свете…. И поняла, что сейчас не могу сказать ему ничего определённого.

— Вассилис… Мне нужно подумать. Недолго — буквально несколько дней. Это не кокетство, не желание отомстить и помучить: после всего, что ты пережил, я не хочу играть ни твоими чувствами, ни даже и своими, потому что тоже многое пережила, как ты понимаешь. Ты знаешь, что такое разочарование… сам его испытал. Так вот сейчас — я тоже слегка разочарована тем, как всё у нас сложилось. Твоё недоверие меня очень ранило — хоть я и понимаю, как всё выглядело в твоих глазах, и доверять мне ты вовсе не был обязан. Я сама позвоню тебе в конце недели, когда что-то решится… оформится у меня в голове. Или в сердце. Или и там, и там.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется, — Такуди благодарно сжал мою руку, но тотчас отпустил. — Несколько дней, недель, месяцев или лет — как ты захочешь. Просто позвони. В любой день, в любое время, когда тебе будет комфортно. Этна… я люблю тебя.