Утро середины апреля выдалось пасмурным и холодным. Весенний ветер гнал по небу клочья облаков. Сергеев вышел из штаба, поправил фуражку и задержался на мгновение, вдыхая свежий утренний воздух. Он чувствовал себя уверенно. Он добился своего. Епифанов был отстранен от должности временно исполняющего обязанности начальника Особого отдела, а ученые и уникальные предметы, которые они исследовали, вернулись на Объект-12. И теперь Сергеев собирался ехать в Москву для личного доклада Цанаве. И он был уверен, что начальник на этот раз будет им доволен.
— Товарищ капитан, машина готова, — доложил Сурков. — Прикажете подать к подъезду?
— Да, я и так уже задерживаюсь с выездом, — ответил Сергеев, глядя на часы, и в его голосе слышалось беспокойство. — Я должен вовремя доложить товарищу Цанаве о том, что порядок в штабе наведен. Мне нужно успеть до его совещания с Абакумовым. Остаешься за главного сегодня, лейтенант, а я вернусь к вечеру.
Он сел в машину, закрыл дверь и кивнул водителю. Мотор зарычал, и «Эмка» бодро тронулась с места, выезжая со двора штаба. Сергеев откинулся на сиденье, положив свой портфель с бумагами рядом, потом закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он думал о том, как будет строить свою карьеру дальше, а еще о том, как хорошо, что наконец-то Епифанов больше не сможет помешать ему вести дела так, как он считает нужным.
Машина выехала из города и проехала совсем немного, когда под днищем раздался оглушительный взрыв. «Эмку» подбросило в воздух, ее разорвало на куски, и пламя взметнулось к небу, окрашивая серое утро в багровые тона. Осколки стекла и металла разлетелись в разные стороны, и гул взрыва разнесся по всему шоссе, заставив встречные грузовики резво сворачивать в разные стороны. Пламя охватило то, что осталось от автомобиля. А тело Сергеева, обгоревшее и изуродованное, лежало среди обломков.
Сурков, которому сразу же сообщили о происшествии патрульные, замер у телефонного аппарата, не веря своим ушам. Он не знал, что делать. Он не знал, кому можно доверять. Он только понимал, что это была диверсия. И что ответственность за нее ляжет на всех, кто был причастен к охране штаба.
— Кто это сделал? Кто предупредил врагов о поездке начальника? И этот кто-то где-то здесь. Знать бы только, кто именно, — прошептал он в пустоту.
В лесу на базе отряда Ловец стоял на поляне и встречал пополнение. Жуков сдержал слово: по его приказу прибыли три грузовика с бойцами. Двадцать восемь десантников, все со снаряжением, с припасами на три дня и с оружием, готовые к бою. Ловец смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается надежда. Теперь у него была уже половина отряда, а вскоре обещали прислать еще и саперный взвод.
— Товарищ майор! — доложил взводный командир, младший лейтенант Олег Еремеев. — Взвод прибыл в ваше распоряжение. Все боеспособны, вооружены, экипированы, готовы к выполнению боевого задания.
Ловец лично приветствовал и проверял каждого бойца, заглядывая в глаза, оценивая готовность. Личный состав оказался не однородным. Попаданец видел перед собой улыбающиеся молодые лица, еще не обожженные войной, и суровые неулыбчивые лица тех, кто уже понюхал пороха и познал горечь потерь. Но он знал, что каждый из них полон решимости побеждать. И это придавало ему сил.
— Вольно, — кивнул Ловец. — Разместите бойцов в лагере. Пусть отдыхают и привыкают к обстановке. Завтра начнем тренировки и слаживание. Я сам проведу занятия по тактике и стрельбе.
Панасюк проводил Еремеева и его бойцов к палаткам, чтобы размещаться. Ловец остался у грузовиков, размышляя о предстоящей операции. Он знал, что рейд под Ржев будет еще труднее, чем под Вязьму. Он знал, что многим из этих бойцов суждено погибнуть. Но он также знал, что сделает все возможное, чтобы они выжили и победили.
В этот момент к нему подбежал Ветров. Радист выглядел взволнованным, в руках он держал листок бумаги, — только что принятую шифровку.
— Товарищ майор, — сказал он, — срочное сообщение. Машина Сергеева взорвалась сегодня утром в Можайске. Он погиб.
Ловец замер, и в его голове закрутились мысли. Сергеев мертв! Это была новость, которую он не ожидал услышать.
— Что известно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал без лишних эмоций.
— Сообщают, что машина взорвалась на трассе через пятнадцать минут после выезда из штаба, — ответил Ветров. — Сурков подозревает диверсию. В городе объявлена тревога. Ищут возможных сообщников.
Прошло всего полчаса после трагедии. В штабе Особого отдела царила паника. Сурков стоял у телефона в кабинете Сергеева, глядя на его пустой стул, и чувствовал, как нарастает отчаяние. Он не знал, что делать. Он не знал, кому можно доверять. Он только знал, что должен найти виновных. Но он пока не понимал, как это сделать?
Вдруг дверь открылась, и на пороге появился Орлов. Он был бледен, от него воняло, а на его одежде виднелись грязные коричневые разводы, на лбу — ссадина, на затылке — большая шишка, но он стоял на ногах и выглядел решительным. Его глаза горели азартом охотника.
— Сурков, — позвал он, шагнув в кабинет, — я знаю, кто помогал диверсантам.
Лейтенант госбезопасности вскочил на ноги, не веря своим глазам.
— Орлов? Ты откуда такой? — спросил он. — Что с тобой случилось?
— Я упал в канализацию, — ответил Орлов, садясь на стул, потому что ноги его подкашивались от головокружения после сотрясения мозга. — Меня столкнул туда немецкий связной, когда я попытался его задержать. Я потерял сознание, пролежал всю ночь, а когда очнулся, выбрался наружу с трудом. Но теперь я точно знаю, кто помогал диверсантам.
— И кто же? — спросил Сурков.
— Это Зоя Никанорова. Вот, взгляни, к этой бумаге имелся очень ограниченный доступ, но немцы все-таки узнали точное расположение партизанской базы в лесу, — сказал Орлов, протягивая машинописную страницу. — Наша старшая машинистка-стенографистка работает на немцев. Я выследил ее тайник, где она оставляла сведения для связного. Она передавала информацию диверсантам. И я уверен, что это она помогла им проникнуть в гараж и заминировать машину.
Сурков пробежал глазами тот машинописный листок, который принес Орлов, сравнивая его с другими бумагами, которые печатала Никанорова. И его лицо побледнело еще больше. Он видел характерное смещение букв.
— Это же серьезная улика! Почему же ты не сказал сразу? — воскликнул он.
— Я не был уверен. Потому решил проследить за ней, — проговорил Орлов. — А теперь совершенно ясно, что Зоя Никанорова — немецкая шпионка. И мы должны арестовать ее немедленно, пока она не сбежала.
Сурков сжал карандаш в руке, чувствуя, как гнев поднимается в нем. И он бросил в лицо Орлову обвинение:
— Если бы ты сразу высказал свои подозрения, то Сергеев остался жив!
Но Орлов парировал:
— Не мог же я ее арестовать без веских доказательств, а только на основании совпадения шрифта. К тому же, надо было попытаться выследить связного… Кто же знал, что они так быстро подготовят диверсию?
Сурков проговорил недовольно:
— Твое промедление привело к ужасной трагедии. Сергеева жалко. И шофера его. Совсем молодой был парень. Хорошо, хоть ты понял, кто виноват, а то Сергеев думал на медсестру из госпиталя Полину Макарову… А сейчас надо арестовать эту тварь по имени Зоя. Немедленно! Я сам этим займусь. А ты возьми людей и прочесывай город в поисках связного, раз ты сам его видел в лицо.
Зоя Никанорова сидела в камере, глядя на запертую дверь, и не верила в то, что произошло. Ее тайна была раскрыта. Она знала, что ее ждет расстрел, потому сразу созналась во всем, чтобы попытаться смягчить статью чистосердечным признанием. Она знала, что больше никогда не увидит своих родителей и свою маленькую сестру. Но она также знала, что не могла не попытаться помочь своим самым близким людям. Хотя бы так, как могла, работая на врагов.
В камеру вошел Орлов. Молодой мужчина в очках, который испытывал к ней симпатию. Он был бледен, но держался прямо. Он посмотрел на Зою, и в его глазах было удивление, смешанное с презрением.
— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Зачем ты предала свою страну, предала всех нас?
Зоя подняла голову, и в ее глазах стояли слезы.
— Немцы сказали, что убьют мою семью, если я не стану сотрудничать, — ответила она сквозь рыдания. — Моих родителей, мою младшую сестренку… Они в заложниках у них… У меня не было выбора…
Орлов покачал головой.
— У тебя был выбор, — сказал он. — Ты могла прийти ко мне и рассказать все. Мы бы нашли способ помочь твоей семье через партизан. Но ты выбрала предательство. И теперь ты ответишь за это.
Он вышел из камеры, не оглядываясь, и железная дверь захлопнулась за ним, отрезав Никанорову от внешнего мира навсегда.
Полина вышла из ворот тюрьмы, щурясь от яркого солнечного света, и почувствовала, как внутри нее разливается странное чувство. Она была свободна! Она выдержала и не сломалась. Она смотрела на серое небо, на разрушенные дома, на редких прохожих, которые торопились по своим делам, на военных регулировщиков, стоявших на перекрестках с красными флажками в руках, на робкую зеленую травку, уже пробивающуюся на газонах после длинной зимы, и не могла поверить, что все это снова вокруг нее вместо серых бетонных стен камеры.
На улице ее ждал Орлов. Он стоял в кожаной куртке и шлеме танкиста возле своего мотоцикла и улыбался, несмотря на усталость и бледность.
— Здравствуйте, Полина, — сказал он. — Рад вас видеть.
— Здравствуйте, Константин Александрович, — ответила она, подходя к нему. — Спасибо, что освободили меня.
— Я помню, как вы героически помогали раненым возле деревни Иваники, — сказал Орлов. — Вы очень храбрая женщина. Сергеев не смог найти никаких доказательств вашей вины. И теперь вы свободны. А он погиб.
Полина кивнула со скорбным видом. Об этой трагедии говорили с самого утра между собой даже охранники в тюрьме. Весть о диверсии быстро облетела весь город. Но Полине было не очень-то жалко человека, который ее арестовал по надуманному предлогу. В ее глазах была иная тревога.
— А как Коля? — спросила она. — Как майор Епифанов?
— Он сейчас в лесу, на базе своего отряда, — ответил Орлов. — Он готовится к рейду, встречает пополнение.
Полина задумалась на мгновение, потом посмотрела Орлову прямо в глаза.
— Я хочу поехать к нему, — сказала она твердо. — Я хочу отправиться с ним. Хочу записаться в его отряд. В качестве санинструктора.
Орлов удивленно поднял бровь.
— Вы уверены, Полина? Это очень опасно. Николай Семенович готовится снова идти в тыл к немцам. Там будет трудно и страшно. Никто не знает, что ждет отряд в новом рейде.
— Я знаю об опасностях, — ответила она, и в ее голосе не было сомнений. — Но я не могу больше сидеть в госпитале и ждать, когда за меня кто-то решит мою судьбу. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу помогать. Я хочу быть полезной. И я хочу быть там, где он.
Орлов смотрел на нее долго, пристально, и в его глазах мелькнуло уважение. Он видел, что эта женщина не сломалась. Она выдержала тюрьму, допросы, угрозы. Она выдержала все, что уготовила ей судьба. И теперь она была готова идти дальше.
— Хорошо, — сказал Орлов. — Я отвезу вас к Епифанову. Но помните: это ваш выбор. И вы должны быть готовы ко всему.
Полина улыбнулась, и в ее улыбке была надежда. Она знала, что хочет быть рядом с Ловцом, что бы ни случилось.
— Я готова, — сказала она.
Весенний ветер гулял по улицам Вязьмы, гоняя пыль, запахи гари и сырости. Город жил своей жизнью — полуразрушенный, оккупированный немцами, израненный войной, но все еще дышащий, все еще не мертвый. Где-то вдалеке со стороны фронта, придвинувшегося к городским предместьям, слышалась канонада. Но здесь, в центре, было относительно тихо.
Конспиративная квартира, где все последнее время жила Анна Зуева, была погружена в полумрак. Тяжелые портьеры задернуты, свет керосиновой лампы тускло мерцал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Анна сидела на кровати в шелковом халате, подаренном Хорстером, и смотрела на свои руки. Они дрожали.
Она знала, что загнана в угол. Она раскрыта, а связь с Центром потеряна. У нее не осталось никого, кто мог бы помочь. Только она сама и этот человек, который держал ее в этой квартире под домашним арестом, как в клетке, и обращался с ней, как с игрушкой, которую можно ласкать, а можно и ломать по желанию. Карл Хорстер, штурмбанфюрер СС, который запер ее и использовал для своих шпионских игр, теперь требовал от нее полной покорности.
Анна вспомнила тот день, когда он смотрел на нее с холодной усмешкой и говорил: «С этой минуты ты — моя рабыня. Ты будешь делать лишь то, что я скажу. Иначе умрешь». Она тогда испугалась, но согласилась, чтобы выиграть время. А сейчас, когда не осталось ни надежды, ни выхода, она поняла, что больше не может так жить. И она решилась.
Когда Хорстер вошел в спальню, Анна подняла голову. В ее глазах не было страха, — только усталость и решимость. Хорстер усмехнулся и подошел ближе. Он навис над ней, и его лицо было зловещим в тусклом свете лампы, когда он начал разговор с обычных уже угроз.
— Ты — моя рабыня, — повторил он. — Ты будешь служить мне, пока я не решу, что ты больше не нужна. И если ты попытаешься сбежать или предать меня, я убью тебя. Медленно и мучительно. Ты поняла?
Анна посмотрела на него, и потянулась к ремню его брюк, в очередной раз делая вид, что собирается играть в любовь. Но в ее взгляде появилось что-то новое. Что-то, что Хорстер раньше не видел. Это была сталь.
— Я поняла, — ответила она.
Внезапно Анна сильно ударила Карла коленом в промежность, а ее руки скользнули к его кобуре. Она не знала, где взяла силы, но ее тренированное тело актрисы двигалось очень быстро. Она выхватила его пистолет и отступила назад, сняв его с предохранителя. Хорстер на мгновение согнулся от боли и опешил, удивленный ее внезапной смелостью. Но он быстро взял себя в руки и шагнул вперед, пытаясь схватить ее за руку, чтобы отобрать оружие.
А она отступила еще и выкрикнула, направив ствол «Вальтера» Карлу в грудь:
— Я поняла, что больше не боюсь тебя!
— Ты забываешься, — прошипел он. — Ты — моя собственность. Я могу сделать с тобой все, что захочу.
— Нет, хватит, — сказала Анна, и ее голос стал ледяным. — Теперь я сделаю то, что захочу.
Она нажала на спуск прежде, чем Карл успел среагировать. Выстрел прозвучал глухо, но в тишине комнаты он показался оглушительным. Хорстер пошатнулся, прижал руку к груди, где быстро расплывалось кровавое пятно. Он смотрел на Анну с удивлением, словно не верил, что она осмелилась.
— Ты… — прошептал он, и его глаза закатились. Он рухнул на пол, и его тело застыло в неестественной позе.
Анна стояла над ним, сжимая дымящийся пистолет в дрожащих руках, и смотрела на труп ее мучителя. Она чувствовала пустоту внутри. Не было радости, не было облегчения, — только холодная тишина. Она опустилась на колени рядом с ним и на миг закрыла глаза. Она думала о своей жизни, о том, как она оказалась здесь, в этом аду. Она думала в это мгновение о тех, кого любила, о тех, кого потеряла. Среди своих многочисленных любовников она вспомнила и Угрюмова. И она поняла, что больше не может продолжать этот путь.
— Простите меня, — прошептала она в пустоту. — Простите меня, что не смогла быть сильнее. Простите меня, что не смогла выжить.
В прихожей затопали. Прихвостни Хорстера уже спешили на выстрел к нему на помощь. Вот только помогать уже было некому. Увидев, как они врываются в комнату, Анна поднесла пистолет к виску и, не колеблясь, нажала на спуск. Второй выстрел прозвучал, и тело Анны упало рядом с телом ее палача. Кровь смешалась на старом паркете, а керосиновая лампа продолжала мерцать, отбрасывая свет на две фигуры, которые застыли в этом последнем объятии смерти.