Госпиталь в Можайске размещался в длинном двухэтажном здании, чудом уцелевшем во время осенних и зимних боев. Раненые лежали в палатах очень плотно. Места не хватало, поэтому в коридорах тоже стояли койки, которые наскоро сколотили из досок местные плотники. Медсестры сновали между ними, как тени, исхудавшие и уставшие.

Полина закончила обход в третьей палате, где лежали тяжелораненые, и вышла в коридор, чтобы перевести дух. Ноги гудели, глаза слипались, но спать было нельзя — через час начиналась новая смена, и нужно было готовить перевязочный материал. Она присела на подоконник у окна, выходящего во внутренний двор, и решила передохнуть всего минутку.

В тот момент из-за поворота коридора, освещенного керосиновой лампой, показалась девушка, которую Полина раньше не видела. Значит, новенькая. Одна из тех медсестер, кто пришел в этот госпиталь за то время, пока сама Полина переживала трудные моменты на фронте и в тылу врага. Новенькая была совсем молодой, лет девятнадцати-двадцати, с русыми волосами, собранными в тугой пучок, и светлыми, чуть испуганными глазами.

Она, пожалуй, была красивой. В ее облике чувствовалась та особенная тихая и скромная статная русская красота, которая не бросается в глаза, но заставляет обернуться. На незнакомке сидел новый, но явно не по размеру просторный медицинский халат, волосы покрывала белая косынка, завязанная назад, а в руках она держала стопку чистых, аккуратно сложенных, простыней, которые, судя по всему, несла из прачечной.

Девушка остановилась напротив Полины, перевела дыхание и виновато улыбнулась.

— Извините, — сказала она тихо, почти шепотом, — вы не подскажете, где здесь кладовая для белья? Мне сказали, что на втором этаже, но я, кажется, заблудилась.

Полина внимательно посмотрела на незнакомку. Что-то в ее лице показалось ей знакомым. Но она не могла понять, что именно.

— Вы новенькая? — спросила Полина, вставая с подоконника. — Я вас раньше не видела.

Девушка кивнула, и в ее глазах мелькнула тень грусти:

— Да. Меня перевели сюда из другого госпиталя неделю назад. Я — Светлана Денисова, медсестра из хирургии.

Полина замерла. Денисова? Знакомая фамилия кольнула память. Она сразу вспомнила об этом бойце. Молодой снайпер, с которым Ловец воевал вместе у деревни Иваники. Его ученик! Но Полина не была уверена, что это та же самая фамилия.

— Денисова? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ваш муж случайно не Николай Денисов, который служит в Особом отделе?

Светлана побледнела. Руки ее дрогнули, и стопка простыней едва не упала на пол. Она быстро прижала их к груди и опустила глаза.

— Да, — прошептала она. — Это мой муж. Коля. Вы знаете его?

Полина почувствовала, как сердце ее забилось чаще. Она не знала Денисова близко, но видела его не однажды в Иваниках. А Ловец говорил о нем с особым теплом и даже с какой-то заботой.

— Я не знаю его лично, — сказала Полина, осторожно подбирая слова, — но я была на передовой, где и он. И я слышала о нем. Ваш муж воевал вместе с майором Епифановым. Моим знакомым. Они вместе били немцев у деревни Иваники. А я тогда была у них санинструктором.

Светлана подняла на нее глаза. В них стояли слезы, и она, похоже, сдерживалась из последних сил, чтобы не разрыдаться.

— Вы знаете майора Епифанова? — спросила она, и в голосе ее послышалась надежда. — Это тот, которого все называют Ловцом? Коля рассказывал мне о нем. Он говорил, что Ловец — необыкновенный командир. Что он спас ему жизнь несколько раз. Что сбил немецкий самолет из винтовки. И что они даже родственники. Дальние, троюродные. Коля говорил, что Ловец — это его троюродный дядя. Что он нашел племянника совсем недавно, но они сразу нашли общий язык.

Полина почувствовала, как внутри нее все оборвалось. Вот оно что! Родственники. Троюродный дядя. Значит, Ловец был связан с этой семьей кровными узами! Это объясняло многое — его заботу о Денисове и быстрый перевод этого парня из пехоты с передовой в тыловой штаб Особого отдела.

— Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — я знаю майора Епифанова. Он очень хороший человек.

Светлана всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.

— А вы не знаете, где сейчас мой Коля? — спросила она, и слезы покатились по ее щекам. — Мне сказали, что он пропал без вести на каком-то объекте. Он охранял что-то важное, а потом исчез. И никто не знает, жив он или нет. Я уже не могу спать, все думаю о нем. У нас маленький сын…

Все-таки Светлана расплакалась. Полина подошла к ней, забрала у нее одной рукой простыни, а вторую руку положила на плечо. Она чувствовала боль этой женщины, и в то же время в ней проснулся холодный расчет. Она подумала, что, раз Светлана — жена Денисова, а Денисов — родственник Ловца, то она должна стать ближе к этой семье. Она должна помочь Светлане найти ее Колю, должна стать ее близкой подругой, чтобы быть в курсе всех семейных дел. И, возможно, через нее она сможет вновь приблизиться к Ловцу, вновь станет ему нужной.

— Не плачь, Света, — сказала она мягко. — Меня зовут Полина. Я работала в этом госпитале с момента его образования, потом поехала на фронт, а теперь снова вернулась. Ты можешь довериться мне. Я постараюсь узнать, что с твоим мужем. У меня есть связи. Я поговорю с майором Епифановым. Мы вместе воевали совсем недавно. И он не оставит своего родственника в беде.

Светлана подняла на нее благодарные глаза:

— Правда? Вы правда можете помочь?

— Правда, — сказала Поля. — Мы будем держаться вместе, хорошо? Ты не будешь одна. Я помогу тебе. И давай на «ты».

Она взяла Светлану за руку, и та в ответ сжала ее пальцы.

— Спасибо, — прошептала Светлана. — Я почти никого еще не знаю в Можайске, перевелась сюда по личным обстоятельствам ближе к месту службы мужа. И я боялась, что останусь здесь совсем одна. Что никто не поможет. А вы… А ты такая добрая.

— Я хочу, чтобы ты знала: можешь рассчитывать на меня, — ответила Полина, глядя прямо в глаза Светлане. — В любое время дня и ночи. Я не подведу.

Светлана улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была искренней.

— Спасибо, — повторила она снова. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит!

— Тогда будем подругами, — сказала Поля и улыбнулась.

Света тоже ответила ей улыбкой, перестав плакать.

— Пошли, подруга, — сказала Полина. — У меня есть свободная минутка. Я покажу тебе, где кладовая. А потом, если хочешь, посидим вместе в сестринской, попьем сладкого чаю. У меня есть заварка и сахар. Трофейные, немецкие. Я с фронта привезла. И еще кое-что есть у меня из съестного. Поделюсь с тобой. Твоему малышу нужнее будет.

Светлана кивнула, и Полина повела ее по коридору, чувствуя, как внутри нее разливается странное чувство. Она не была уверена, что делает это ради Светланы. Скорее, она делала это ради себя. Ради того, чтобы быть ближе к Ловцу. Но сейчас ей казалось, что она поступает правильно.

* * *

Весенняя ночь над Можайском была холодной и промозглой. Влажный и холодный апрельский ветер гнал по разбитым мостовым клочья серого тумана, смешанного с гарью от печных труб уцелевших домов. На втором этаже штаба Особого отдела в кабинете начальника горела единственная электрическая лампа, питаемая трофейным электрогенератором. Ловец сидел за письменным столом, перебирая бумаги, но мысли его были далеко.

Только что ему сообщили, что Жуков все-таки распорядился, и Угрюмова повезли из Юхнова на лечение в Москву. Но это не значило, что он выживет. И даже если выживет, то его, скорее всего, отстранят от дел. А это означало, что попаданец останется без покровителя. Впрочем, он не терял надежду на то, что, возможно, ему теперь поможет сам Жуков, в голосе которого он уловил интерес во время телефонного разговора. Во всяком случае, Жуков сдержал слово, перевел Угрюмова в столицу. И это давало надежду, что, возможно, генерал повлияет и на то, чтобы следователь Сергеев уменьшил свой пыл ищейки, роющей землю носом прямо под ногами Ловца.

В дверь постучали, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги, но в глазах горел особый азарт, какой бывает только у оперативников, которые нашли нечто интересное.

— Товарищ майор, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — У меня есть кое-что важное.

Ловец напрягся. Смирнов был его самым верным сотрудником и боевым товарищем, а тот факт, что он пришел в такое позднее время, вместо того, чтобы уже отдыхать, говорил о многом.

— Докладывай, — сказал Ловец. — Что случилось?

Смирнов подошел к столу, положил перед Ловцом небольшую картонную папку.

— Я нашел интересную вещь, — Смирнов открыл папку и достал из нее какой-то список. — Это выписка из журнала посетителей на Объекте-12 за неделю перед кражей. Всех, кто входил на территорию объекта, записывали, как положено.

— И что в этом необычного? — спросил Ловец.

— Я проверил всех посетителей, — Смирнов показал пальцем в списке. — Вот здесь номер документа, удостоверения личности на имя Теймураза Габуния, некоего технического сотрудника из «Спецотдела НКВД». Он приходил за два дня до происшествия. Так вот, его удостоверение имеет номер, который не входил в общую нумерацию, принятую в Особом отделе.

— Что же за номер такой? Неужели этот Теймураз прошел по фальшивому удостоверению? — Ловец поднял глаза.

Но оперативник отрицательно покачал головой.

— Нет. Я выяснил. Это не фальшивка. Просто номер принадлежит очень особенному подразделению, — сказал Смирнов с едва скрываемым волнением. — Я проверил. Удостоверение специальное, оно относится к так называемому «Бюро особых технических разработок». Есть отдельная ведомственная инструкция пропускать сотрудников этого бюро на любые охраняемые объекты. Это очень маленькое подразделение, подчиненное непосредственно Берии. Вроде бы, они занимаются изучением трофейной техники. Но, на самом деле, по слухам, это отдел, который ищет необычные вещи по всей стране. Везде ищет. И если они заинтересовались нашей шарагой еще до кражи…

— То, вполне возможно, кража была инсценирована ими, — закончил Ловец фразу, почувствовав себя увереннее, ведь теперь появлялась возможность направить Сергеева на этот задокументированный ложный след!

Попаданец подумал: «Если такая очень секретная контора заинтересовалась тем, что хранилось на Объекте-12, то пропажу образцов можно представить, как их работу. Осталось только подсунуть эту версию Сергееву. И пусть разбирается с орлами Берии хоть до морковкиных заговен, а я быстренько сформирую новый отряд и уйду в рейд».

— Вот что, Смирнов, пойди к Сергееву и отдай ему эту копию выписки. Пусть займется этим Теймуразом. — распорядился Ловец. — Не все же ему против нас копать!

Смирнов кивнул и собрался уходить, но Ловец сделал еще одно распоряжение:

— И вот еще что. Свяжись с Панасюком. Пусть все, кто остался из наших в боеспособном состоянии, срочно выдвигаются из Юхнова сюда, в Можайск. Жуков требует ускорить переформирование отряда, а мы еще даже не начинали. И подумать надо, где взять пополнение.

* * *

Когда Смирнов ушел выполнять распоряжения, а штаб, кажется, затих, попаданец поставил свои «приблуды» на зарядку. Еще Угрюмов распорядился каждый вечер подавать электричество в штаб с генератора, установленного в отдельном помещении. Даже топливо было выделено для этого вполне официально, а местный электрик наладил подключение с помощью наружной проводки. Поэтому в кабинете функционировала не только настольная лампа, но и электрическая розетка.

Цифры на экране светились неестественным для 1942 года светом, показывая жалкие 15 % заряда. И он увеличивался теперь очень медленно. Попаданец с тревогой смотрел на свой смартфон, как на умирающее существо. Весенняя сырость, проникающая сквозь щели старых рам, и постоянные перепады напряжения от трофейного генератора делали свое дело. Контроллер питания, скорее всего, работал на последнем издыхании. И теперь литий-ионная батарея деградировала на глазах, теряя емкость от каждого цикла зарядки.

Ловец понимал: это конец. «Магия из будущего» постепенно покидала этот суровый воюющий мир. Еще две-три недели, и черный прямоугольник смартфона превратится в бесполезный кусок стекла и пластика. А вместе с ним уйдет в небытие вся полезная информация из него. В здешних реалиях починить подобное устройство не представлялось возможным. И попаданец ловил себя на том, что будет грустить, если смартфон умрет окончательно. В нем для Ловца все-таки оставалась символическая связь с тем его прежним миром штурмовика под Бахмутом, где тоже пахло порохом, где по небу летали дроны, а слова «Ржевский выступ» и «Вяземский котел» были лишь параграфами в учебниках истории, а не обыденной реальностью, в которой он теперь жил.

Он открыл поиск и стал искать нужные файлы. И он начал записывать историю. Простым карандашом в тетрадке. Точные даты наступлений, отступлений, предательств. Имена генералов и прочих деятелей, которые погибнут. Имена тех из верхушки, которые окажутся предателями. Подробности про атомную бомбу. Вехи Холодной войны и краха СССР. Он писал лихорадочно, словно пытаясь спасти тонущего человека. Себя самого. Ловец понимал, что без этой информации он терял свою уникальность. Ведь он не был ни историком, ни архивариусом, ни профессором каких-нибудь точных наук, чтобы держать в своей голове подробности событий, которые раньше казались ему историческими, а теперь стали его новым будущим. И если смартфон накроется… Но лучше об этом не думать, а просто писать в тетрадку…

Ловец выдохнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Кажется, смартфон все-таки пока еще заряжался. Но, с каждым разом все дольше нужно было дожидаться полного заряда, и все меньше времени держала заряд батарея. И попаданцу было досадно. Для него смартфон являлся чем-то вроде якоря из прошлой жизни. И этот якорь постепенно отрывался. А он сам возвращался в аналоговую эпоху, понимая, что больше никакой цифровой подстраховки из будущего скоро не будет. Как только аккумуляторы «сдохнут», так и останутся у него был только его собственный мозг, его опыт, его люди и та ненависть к врагам, которую он научился хранить в самом темном углу своей души.

* * *

Он снова почти не спал. После прибытия в Можайск, Ловец жил в служебном кабинете сутками. А вызов пришел неожиданно. Только он заснул, как позвонили среди ночи, приказав прибыть к утру.

Путь до штаба Западного фронта занял несколько часов. Ловец ехал на этот раз в легковой машине, в черной «Эмке», которую ужасно трясло на ухабах. Он собирался доспать по дороге в машине, но из-за тряски это опять плохо удалось. На рассвете он смотрел на проплывающие мимо поля и деревни, оттаивающие под апрельским солнышком после затянувшейся зимы. И чем дальше на восток, тем меньше попадалось разрушений. Война продолжалась, но здесь, в тылу, она казалась далекой, почти нереальной.

Когда он прибыл в штаб, его встретил один из помощников Жукова, полковник с внимательными глазами.

— Майор Епифанов? — переспросил он. — Генерал ждет вас.

Ловец прошел за ним по длинному коридору, мимо кабинетов, где сидели штабные служаки, склонившиеся над картами. Когда он вошел в кабинет Жукова, тот стоял у окна, спиной к двери.

— Товарищ генерал армии, майор Епифанов прибыл, — доложил генералу один из его заместителей, который все это время шел впереди Ловца, указывая ему дорогу.

Жуков медленно повернулся. Его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то, что Ловец не смог прочитать — то ли любопытство, то ли уважение.

— Садитесь, майор, — сказал он, указывая на стул. — Поговорим.