Экран — самый большой из всех, что можно было демонтировать и перетащить — установили в столовой, стулья и столы расставили вдоль стен — полумесяцем. Уж не знаю, почему, но весь наш сводный контуберний к просмотру фильма отнесся чрезвычайно серьезно. Попкорна не было, а вот плотный ужин приготовили — омлет из ящериных яиц, десерт из фоанских фруктов, эльфийские лепешки…

— Давай, включай уже, — вздохнул научник Сева Цветков, усаживаясь. — Как, говоришь, кино называется?

— «Кин-дза-дза», — повторила Маша. — Вы что — не помните?

— Тут помню, тут — не помню! — сказал Сева грустно. — Фрагментарная амнезия…

Вдруг его лицо просветлело:

— Слушай, там ведь этот, который Винни Пух… А! Леонов! «Тут помню, тут не помню!» Он ведь шлем искал!

— Это — «Джентльмены удачи!» — покачал головой наш мехвод Щербина. — А «Кин-дза-дза» — это «Скрипач не нужен!»

— Однако! — почесал затылок научник. — Фильмотерапия. Триггеры. Якоря из прошлого…

Знание терминологии к нему, похоже, вернулось раньше, чем воспоминания о советском кино.

— Тихо, вы там! — зашикали все. — Давайте смотреть!

Ко мне-то память к этому моменту практически вернулась, и я был уверен — главной причиной был как раз мой личный якорь из прошлого. Тот самый- вернее, та самая — которая в черном комбезе, с осиной талией и обалдеть, какими ножками, вот прямо сейчас кино включает.

У остальных не было Маши Ларсен на орбите. У них на орбите была просто красивая девка Стрела, центурион из научников. Даже скорее не так: центурион Стрела, из научников. А красивая девка — это уже вторично. Эти мужики были ветеранами, у них легионная иерархия крепко въелась в мозг.

Зазвучала музыка, экран загорелся, началось кино. Как же чертовски похоже на Фоану выглядел пейзаж, мелькающий на фоне титров… Я и так стоял у дверей и садиться не собирался — думал пойти поработать, открыть, наконец, чертов блокнотик. Единственное — неправильно было бы оставлять тут Ларсен. Вдруг она тоже захочет смотреть кино? Все-таки — Данелия. Классика!

Ан нет, не захотела. Тоже вдоль стеночки двинулась к выходу — и выскользнула в коридор. Я пытался понять: уместно или нет будет пойти за Машей? Смотрел ей вслед.

— Ну, ты чего? Идем! — Ларсен обернулась и поманила меня за собой. Когда я догнал ее в четыре шага и пошел рядом, она сказала, как будто сама себе: — Господи, какая роскошь посреди космоса встретить человека, которому доверяешь! Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мы миновали дверь в центр управления, помещения для личного состава, складские отсеки — и оказались в мини-оранжерее. Сюда Ларсен меня еще не водила. Она говорила, что выращивает микрозелень, но я и не думал, что у нее тут — такое царство! Крохотная комнатенка с прозрачной крышей, сквозь которую пробивались лучи местного красного светила, просто дышала жизнью! Кругом было зелено, тут поддерживался оптимальный микроклимат, и я с некоторым умилением сказал, глядя на заросшие стены:

— Огурчики! Помидорчики! Слушай, а чего тут так классно-то?

— Нравится? Правда — клево? — она радовалась, как ребенок, который показывает тому-самому-папиному-другу свои сокровища. — Смотри — помидорчики черри! А вот тут, в кадках — базилик, петрушка, кинза, укроп, мята… Вот — любисток!

— Грибами пахнет этот твой любисток… Всерьез ты тут развернулась! А это что? Ма-а-а-аш, ты еще и рисуешь? — одна из стен тут представляла собой сплошную роспись, один большой пейзаж.

Гомельский парк, дворец Румянцевых-Паскевичей на холмах над рекой Сож, башня с часами, голубое небо, облака и пара лебедей, парящих в вышине. Это реально было очень-очень круто. Но мне вдруг стало тошно — я вспомнил, как смотрел на Машу в школьной юности, как воспринимал ее. Самая лучшая характеристика — «девушка не моего уровня». Где я и где она? Ларсен всегда умела и могла всё на свете. Учится на отлично, танцует так, что дух захватывает, бегает кросс три километра лучше любого пацана и выглядит как супермодель. Куда мне, елки? Еще и рисует.

— Видишь — немного рисую… Ты чего? Тебе нравится? — как будто заволновалась она.

— Еще как, — признался я. — Гомель! Парк! Красота… Скучаешь?

— Не особенно. Но вид клевый, да. А так мне Минск всегда больше нравился. Лучший город в мире! Кстати — хочешь помидорку? — она сорвала черри и бросила мне. — Все равно обдерем тут все подчистую перед отлетом на Раномасину…

Помидорка была сочной, свежей — как у деда с грядки. Только маленькая.

— Слушай, Тима, а почему после одиннадцатого класса мы с тобой общаться перестали? — вдруг спросила она. — На год, да?

— Почти на два, — сказал я. — До студотряда.

— Как так получилось? — она заглянула мне в глаза.

Всегда, когда она так делала, я балдел. Мне просто очень нравилось ее лицо, вот и все. Нравились эти карие глаза, пушистые ресницы, разлет бровей, аккуратный носик, идеальной формы губы и задиристая ямочка не щеке, вообще — мимика, манера разговаривать, держать себя. Маша Ларсен — личное ментальное оружие против Тимура Сороки. Я перед ней был беззащитен, и это меня пугало.

А еще я вспомнил того типа в машине, который забрал ее на выпускной. Ну, и все, что творилось в моей жизни на тот момент. И потому тяжко вздохнул.

— Ты чего? Тима, ну скажи, а? Я тебя тогда чем-то обидела? — она смотрела на меня, ну чисто как котик из мультика про Шрека.

О-бе-зо-ру-жи-ва-ю-ще.

— Да нет, не обидела, — слова давались с трудом. — Ну, молодой был, знаешь… Короче — имелись причины объективные и субъективные. Тебе правда нужно это знать?

— Ага, — решительно кивнула Маша. — Просто тогда, на выпускном, мне сначала показалось, что у нас что-то… Ну, как будто мы… А потом — р-р-раз, и Тима пропал. На два года! Давай, закрой мне девичий гештальт, объясни, будь человеком? Начни с субъективного, ладно? Это обычно важнее всего.

— Парень на «ауди», — выпалил я. — Красивый, спортивный блондин. Я провел тебя с зонтиком, ты села в машину к парню и уехала.

— А? Витька, что ли? О… — она даже замерла. — А ты что — Витьку не узнал?

— Откуда я должен был знать Витьку? — развел руками я.

— А я думала… Гос-с-споди, и ты подумал что мы…- она потерла указательными пальцами друг о друга — жест, которым обозначают, что люди тусуются вместе. — О-о-о-о, блин, какой отстой! Реально, а что ты должен был подумать? Ну, и идиотизм! Брат мой, двоюродный, Витольд, из Латвии приехал, я думала — вы знакомы! Нет, Тима, погоди, вы ведь вправду знакомы! В войнушку же вместе играли! Рябиной!

— Черт, — сказал я. — Такой тощий конопатый пацан постарше, с вечно разбитыми коленями. О, блин!

Распаковка воспоминаний породила целую бурю в моем мозгу. Какое же это ужасно прекрасное чувство — испанский стыд за себя-молодого.

— И он тебя не узнал, точно… Ну, мало кто мог узнать, правда. Ты на выпускном был такой клевый! — Ларсен махала ладонями, чтобы освежить лицо. — Вот это жесть! Какие мы были тупые, а? А я вся такая ждала, когда ты мне наконец позвонишь, а ты думал, что я на тачке с блондином катаюсь! О-о-о-о… Почему я не позвонила тебе сама?..

Она чувствовала себя дурой, очевидно. Ну, и я тоже стоял тут — кретин кретином! Просто клиника. С другой стороны — мы все живем жизнь первый раз. Я не вспомнил Витьку, он не поздоровался со мной, она была вся в своих мыслях и переживаниях — и вуаля! Эффект налицо!

— Ладно, с этим разобрались, — наконец отдышалась она. — Давай про объективные причины.

— Я на журналистику в Могилев поступил. Ты — в БГУИР, в Минск, на кибербезопасность. Знаешь, почему я выбрал Могилев? — тут, по крайней мере, все было максимально очевидно.

— М? У тебя же результаты были какие-то сумасшедшие по централизованному тестированию, да? Триста восемьдесят? — Маша склонила голову набок. — Тебе бы в БГУ даже на «инфоком» баллов хватило, не то, что на журналистику! На бюджет! Со свистом!

Сама она в БГУИР прошла без вступительных испытаний, победитель олимпиады по информатике — это зеленый свет на любой айтишный факультет в стране.

— Триста шестьдесят один, — вспомнил свои баллы я. — На инфоком на бюджет бы не хватило, а вот как раз на журналистику — вполне. Штука в том, Маш, что в Могилеве у меня старший брат учился, на пятом курсе. У кого брат-сестра в универе учатся, тому там приоритетно общагу дают. А денег снимать квартиру в Минске у нас тупо не было. Там родне надо было помогать, потом мы их вытаскивали, в Краснодарский край перевозили из Сирии, и…- я замолчал.

Наверное, если бы я допустил хотя бы маленький процент вероятности, что у нас с Ларсен могло что-то получится — я поступил бы в Минск. В конце концов, Гомель — «чернобыльский» город, общагу в приоритетном порядке дают. Или у дядьев бы перекантовался, если бы сразу универ никуда меня не заселил. А так — сошлось одно к одному.

— Больше не пропадай, ладно? — сказала вдруг Маша. — Ты, если что, меня напрямую спрашивай про такие вещи, ладно?

— Договорились. Ну, и ты меня — тоже, — усмехнулся я и почему-то подумал про Карину.А потом спросил, оглядывая зеленую оранжерею: — Ну что, соберем здесь все? Мало ли — атлантики с Раномасины нагрянут, а у нас любисток не скошен?

— Ага! — обрадовалась Ларсен. — Давай, устроим праздник сбора урожая!

В общем, за блокнотик я так и не взялся. А потом и другого всякого навалилось…

* * *

— Ахтунг, ахтунг! «Нагель» руфт «Зибен»! Хир шприхт оберлейтенант Лабенбах! Их бин айнгетроффен ум ди безатцунг Фоана нах Раномасин цу эвакуирен! — раздалось в динамике.

Рогов скорчил рожу, переглянулся с Белояровым и погрозил пальцем Стреле. А потом щелкнул тумблером и сказал:

— Йа-йа, натюрлих. Дас ист фантастиш. Гитлер капут!

С той стороны раздался голос, подобный стону:

— О, шайзе! Ди Руссише Легион! Майн Готт, варум ди руссен унд нихт иргендевас нормалес?

— Аллес гут, йа-йа! Фольксваген, штангенциркуль! — жизнерадостно откликнулся Рогов. — Слушай, дойч, ты, елки-палки, или на английский переходи, или мы продолжим общение в таком позитивном ключе! Майне кляйне либе пупхен, ядрена кочерыжка, понимаешь?

— Ва-а-ас? Э-э-э-э… Спик инглиш?

— Вот! А то — ахтунг, говняхтунг… Твой выход, дочка.

Ларсен свободно владела английским. Это к слову о комплексе неполноценности, танцах, кроссе, рисовании и отличной учебе. Мне даже как-то неловко было слушать такое классное произношение, чисто как в британских фильмах. Сам-то я на языке Шекспира понимал неплохо, тексты и вовсе читал без словаря, а вот говорить… Тут скорее на уровне «Ю а гэнгстерс? Ноу, ви а рашенс!» с этим самым акцентом.

Но всякие арабы, бирманцы и прочие индусы трепались со мной на ура. С ними даже проще было общаться, чем с американцами…

Пока Рогов и Белояров молча глумились над ситуацией, а Маша договаривалась о способах транспортировки, я пошел за личными вещами. Я вообще-то в центре управления находиться был не должен, просто нагло пользовался своим журналистским статусом, чтобы поотираться вокруг Ларсен и поржать с Роговым, вот и все.

— Что там? — спросил Портос, который торчал в коридоре, подпирая плечом стену.

Он вроде как отошел слегка: лысому парамедику очень тяжело далось осознание смерти своих товарищей-неразлучников Атоса и Арамиса и еще тяжелее — гибель Бориса. Он ведь был их кумиром, настоящим гуру! Но погибал Двадцать Первый экипаж как настоящие мужики: во время тушения пожара на горной базе они атаковали огнетушителями и подручными предметами охрану, заблокировали двери, соорудили баррикаду и вместе с другими нашими отбивались минут сорок, пока не прискакали пауканы и не спеленали всех сетями.

Как я понял — бунтовали не все. Некоторые просто стояли и смотрели: у них импланты работали штатно. А кое-кто даже помогал паковать соратников.

Об этом предпочитали не вспоминать, но один из разведчиков и два комуняки были кем-то вроде отщепенцев, с ними общались весьма неохотно, хотя вроде как и понимали, что их вины в этом нет. Как не было моей вины в дурацком настроении Портоса.

— Какой-то немец прилетел на грузовозе. Заберет нас на Раномасину. Пора собирать манатки… — расплывчато сказал я. — Этим я и собираюсь заняться.

— Бумажечки свои? Блокнотики? Ручечки? — зыркнул на меня Портос.

— Карандашики, скрепочки, — в тон ему ответил я. — Ты вот что… Или выскажи мне, что думаешь, или не зыркай. Нам работать вместе, людей спасать! Мне твои закидоны вообще не нужны, соображаешь?

— В смысле — спасать? — удивился парамедик. — Мы ж на Раномасину, там — атлантики, гарнизоны стоят…

— Жопа там, — пояснил я. — Стал бы сюда целый дредноут ломиться, если бы все шоколадно было?

— Что, опять — Система? — он даже от стены отлепился. — Повоюем? Ух, я этим пидоргам железным…

— Спокойно, спокойно! Повоюем или нет — атлантикам веры нет. Смотреть нужно будет в оба и держаться друг друга. Мне вот эти ваши «почему он, а не я» и даром не нужны! Я бы, может, тоже предпочел, чтобы «он, а не я». Вообще — чтобы мы красиво прилетели, раздолбали базу в Махай Мазине и до прибытия рейдера шашлыки на Фоане жарили из ящериц, а не вот это вот все…

— А не вот это вот все, ага, — кивнул Портос, внезапно сменив тон на вполне дружелюбный.- Эх, япона мать, парней жалко! Ладно, пойду собираться.

И ушел. А мне действительно оставалось забрать только те самые бумажечки и ручечки. У меня все мое в рюкзак помещалось, а общий скарб мы за прошедшие сутки уже плотно упаковали. Главное, чтобы этот оберлейтенант Лабенбах, который на самом деле центурион ауксиллии, не заартачился, и наш бот и медэвак с собой взять согласился!

Примерно через полчаса Белояров построил весь личный состав в коридоре. Личные вещи были собраны, люди — экипированы в тяжелую броню. Трибун прошелся вдоль нашего не самого длинного ряда и проговорил задумчиво:

— Соратники… — Белояров поздоровался и взял короткую паузу. — Ситуация следующая: мы летим на Раномасину, островная база «Рихтер», место постоянной дислокации ауксиллии «Ганза».Да-да, немцы, шведы, норвежцы, датчане, вроде — голландцы. Орбитальной станции у них нет, спутниковая группировка работает практически вхолостую. Грозовые фронты, понимаете ли, постоянный облачный покров. Раномасина — планета штормов! Поэтому — посадят прямо на поверхность. И это, прямо скажем, хреново. На поверхности у них творится, как я понял, какая-то дрянь. А под поверхностью — в подводных городах рефаим, которые наши союзнички-атлантики уже три года как от Системы освободили — и того хуже. Наш оберлейтенант сообщил, что на «Рихтере» — орднунг, у них — порядок и дисциплина, и если мы будем этого порядка придерживаться — то, вероятно, доживем до прибытия «Армстронга». А еще очень попросил не артачиться и принять как должное все процедуры проверки после прибытия.

— Так и сказал — не артачиться? — выдал кто-то. — Немчик этот?

— Да, Мурашко, он так и сказал — «нихт артачирен», твою-то мать! — рявкнул Белояров. — Я очень рад, что ты такой гребаный весельчак, но если тебе Фоаны не хватило…

— Виноват! — тут же спохватился дупликарий Мурашко.

— В общем, слушайте меня внимательно! — трибун буквально рычал, а не говорил. — Оружие мы не сдаем ни в каком случае! Проверки проходим по одному — остальные ждут в полной боевой готовности! Размещение- только вместе. Я-а-а-а знаю все эти ваши заходы про «комуняк», «долбославов» и «булкохрустов!» И я срать на них хотел — у нас там немчура и прочие пиндосы вокруг будут. Для них вы все — русские, и плевать с каким акцентом говорите, и какая у вас нашивка… А вокруг пиндосов так и вовсе — сплошная чертовщина! Ей точно все едино, что русский иван, что пиндостанский джон, что вон — ганзейский иоганн! И Системе на это насрать, если вы еще не поняли!

— Да мы что — совсем зеленые, что ли? — даже обиделся Мурашко, на которого все это время смотрел Белояров. — Все мы поняли!

— Ну, и все! — буркнул трибун. — Закончили разговорчики! Готовимся к погрузке на этот их «Нагель!»

Этот их «Нагель» оказался грузовиком рефаимской системной постройки, похожим на те, что выпускались верфями Зазавави. А может, и правда — родом оттуда, кто знает?

Оберлейтенант Лабенбах долго ругался по-немецки, но потом согласился взять с собойнашу технику. В конце концов, немцы — народ практичный, и пойти на страшное расточительство, оставив на орбите Фоаны «Мастодонт» с рабочими медкапсулами, он не мог. Это ведь жизни бойцов, таким не разбрасываются! А «подвижной состав», то есть — десантный бот туранского происхождения — шел в нагрузку. В комплекте!

Да и вообще бубнел немец больше для порядка, так-то трюм у «Нагеля» был пустой, и знай мы об этом раньше — все бы с «Семерки» вывезли, даже провода бы из переборок повыдергивали. И картину Машину, с гомельским парком, вместе со стеной унесли бы. Мало ли, что там ждет, на той Раномасине? Мало имущества много не бывает!

Конечно, загонял бот с медэваком в трюм грузовика именно я. Стоит отдать должное: мехвод Щербина здорово помог, сидя внутри «Мастодонта». Отцепить медэвак прямо в безвоздушном пространстве, пропихнуть его в открытую аппарель «Нагеля», буквально подталкивая носом бота — та еще задачка, из разряда «слабоумие и отвага»… С меня семь потов сошло, пока мы эти манипуляции проводили. Такого цирка немцы, наверное, в жизни не видели, но комментировать наши действия опасались. Мало ли, это какая-то очередная странная русская традиция?

Потом аппарель задраили, трюм «продули» — запустили внутрь воздух, и с «Семерки» на борт грузовика перебрался весь наш отряд. Поприветствовать нас вышел Лабенбах — высокий, сухой, с аскетичным лицом самого что ни на есть нордического типа — и два члена команды «Нагеля», второй пилот и бортинженер, оба невысокие, гладко выбритые и угрюмые. Немцы как немцы, ничего особенного.

— Вы закончили? — по-английски спросил Лабенбах. — Окей. Попрощайтесь со станцией, вы больше ее не увидите.

Маша украдкой положила руку на один из своих подсумков — там лежал блок памяти с Марьванной. Остальным вообще было пофиг, для них «Семерка» не успела стать чем то личным.

— Вы сами отдадите приказ на самоуничтожение, или нам придется тратить взрывчатку? — уточнил оберлейтенант.

— Сами, — сказала Стрела. — Сработает автоматически, как только мы удалимся на десять километров.

— Тогда займите свои места на сидениях у бортов. Санузел — у входа в кабину. Беспокоить экипаж во время перелета строго запрещено, за исключением аварийных ситуаций. Планируемое время полета — семнадцать часов. Питание, горячие напитки и прочее — не предусмотрены, но не воспрещаются, — он был знатным сухарем, этот Лабенбах.

Мы расселись, и Маша оказалась рядом со мной. Она сама так захотела. И сама же положила мне голову на плечо, чем заставила мужиков понимающе переглядываться. А Рогов — тот показал мне большой палец.

И нет, мы никак не ощутили, когда «Семерка» взорвалась на орбите Фоаны. Просто улетели — и все.

* * *

дада, я знаю что по сюжету Сорока стриженный. но картинка красивая, хоть и явно преждевременная)