Вернувшись в оранжерею, я почувствовал себя несчастным. Во-первых, меня, считай, уже уволила мстительная Манана. Во-вторых, надежда перехватить денег у щедрого Дона растаяла, как снег на опушке. В-третьих, мне было до слез жаль Славу, потерявшую деликатного кормильца, но либидо, разбуженное «Елды-батыром» и взволнованное «Русской идеей» тройной очистки, било крылами, желая куда-то лететь. Невольник порыва, я стал, как в ненасытной молодости, просматривать список абонентов и, дойдя до буквы «Д», нажал кнопку – «позвонить». В ответ пошли длинные гудки, никто не брал трубку.

«Да что они все сегодня, сговорились, что ли?» – Я рассердился до слез.

Так бывало только в пору прыщавого отрочества, когда мне, акселерату, женщины были недоступны, как зимняя клубника советским потребителям, а журнал «Здоровье» меж тем сурово предостерегал подростков от рукоблудия, ведущего к истощению нервной системы, омрачению семенного будущего, а в случае упорного самоудовлетворения – к сухотке спинного мозга!

…Когда Слава носила под сердцем (красивое выражение!) позднего своего ребенка, она, конечно, в Москву не приезжала: счастье прикладывать ухо к чреву, «сосуду нерукотворному, в который небо снизошло» (Брюсов), по праву принадлежит мужу. Потом она рожала и вскармливала, надолго выпав из наших отношений, я изредка позванивал, делясь опытом давнего отцовства и свежего дедовства, выслушивая в ответ счастливый лепет материнства. Слава советовалась со мной, как назвать дочь, и я из мужской солидарности поддержал Гену, хотевшего Дарью – Дашу. Все шло к самому достойному варианту завершения отношений – претворению вина плотской связи в чистую воду межполовой дружбы. Я снова заинтересовался Инь, думая провести остаток жизни в убаюкивающей моногамии, но случилось непредвиденное.

Раз-два в неделю к нам в Акустический зал приезжали симфонические оркестры. Там был даже небольшой орган, его купили в Германии во времена, когда у Дона водились большие связи на Старой площади, а деньги за рекламу носили сумками. В дни записи Дом под Овном наполнялся коренастыми духовиками во фраках и мускулистыми скрипачками в переливчатых концертных платьях. В перерывах они, в основном женщины, высыпали перекурить во внутренний садик, оккупировали столовую под сводами, ели жадно и помногу. Видимо, симфоническая музыка истощает.

Открою один секрет: мне всегда хотелось, не знаю почему, пощупать бицепс у скрипачки, я просто изнывал от этого странного, но не предосудительного желания, ведь не ягодицу же я хотел ущипнуть или грудь! Однако не складывалось. И вот однажды у нас записывался оркестр «Брависсимо» под управлением знаменитого дирижера Кармадонова, лохмача-виртуоза с безумными глазами пациента, сбежавшего из психушки. Он гастролировал, мотался по свету, к тому же руководил еще парой коллективов за рубежом – в Мексике и Бельгии. К нам маэстро обычно прилетал издалека, его всегда ждали, волнуясь, с опаской, проверяя, не опаздывает ли самолет. Я вообще удивляюсь, как это он до сих пор не откинул лаковые копыта во время очередного трансатлантического броска. Нагрузки-то немалые! Своих многочисленных оркестрантов по именам он, конечно, не помнил, поэтому на репетициях им справа на груди прикалывали бейджики с крупно написанными фамилиями, которые можно разглядеть, стоя у пюпитра.

И вот однажды, отэфирив, я направлялся к выходу, как вдруг заметил в кресле скрипачку, альтистку, если судить по размеру стильного футляра. Она листала журнал «Новый мир», что по нынешним временам такая же редкость, как в советские годы чтение в людном месте «Пари матч», «Морнинг стар» или даже «Посева». На бейджике я прочитал: «Анна Данилова». Лет тридцати, недурна собой: темная шатенка с легким пушком над верхней губой, в модных очках, а на приятном лице выражение усталой неприступности.

Ну, и что тут особенного? – спросите. Ничего, если вы не читали роман «Альтист Данилов» про демона на договоре, служившего в оркестре Большого театра. Эта вещь, опубликованная в «Новом мире» в начале восьмидесятых, ошеломила нас своей смелой, но узнаваемой фантасмагорией, имевшей к советскому канону такое же отношение, как барс к барсуку (Леонид Мартынов). Сейчас послушаешь какого-нибудь желторотого путаника, вещающего в подкасте, мол, при совке ничего, окромя соцреализма, не было. Чепуха! Все там было, и гораздо интереснее, ярче, талантливее, чем сейчас. Говорю вам как свидетель и соучастник той великой эпохи.

Я так и замер, уставившись на даму с «Новым миром». Она некоторое время делала вид, будто не замечает меня, не отрывала глаз от страниц, но хмурилась и подергивала полуголым плечом от смущения. Наконец альтистка резко опустила журнал, сурово глянула на меня серыми, почти стальными глазами и спросила:

– В чем дело? Почему вы на меня так смотрите?

– Любуюсь, как вы читаете! Интересно что?

– Это так важно?

– Конечно! Скажи, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты, – улыбнулся я, вспоминая этот забытый ныне советский способ знакомиться с девушками в транспорте, где все ехали, уткнувшись в книги, журналы, газеты.

– Какую-то чепуху про девочку, которая обожает ушедшего из семьи отца, ненавидит мать и нарочно каждую ночь мочится в постели, хотя недержанием не страдает, мамаша в отместку водит домой случайных любовников, а потом рыдает от отвращения к себе…

– Литература травмы. Мужайтесь! «Новый мир» окончательно испортился. Печатают черт знает что.

– Это точно. Но почему?

– Все зависит от главного редактора, Базилевский – полное ничтожество.

– Похоже. А почему вы все-таки на меня так смотрите?

– Пытаюсь понять…

– Что именно?

– Как ваше отчество. Меня, кстати, зовут Всеволод Иванович, я местный, работаю здесь.

– Кем же? – заинтересовалась она и положила журнал на колени.

– Инспектором пожарной безопасности.

– А-а-а… Очень приятно…

– Простите, Анна…

– Можно без отчества.

– А все-таки? Мы едва знакомы…

– Леонидовна.

– Ах, как жаль!

– Почему?

– Я до последнего момента надеялся, что вы дочь альтиста Данилова.

– Вы читали этот роман? – порозовела она.

– Конечно, вся страна читала, даже в нашей пожарной части очередь была. Журнал выдавали на сутки.

– Мой дядя тоже служил в Большом театре, правда, играл на гобое. У них это была культовая книга. А вы когда-нибудь видели автора?

– Володьку-то?

– Да, Владимира Орлова! – Она глянула на меня исподлобья.

– Конечно, даже выпивал с ним.

– Неужели?

– Честное слово, причем в той самой пивной на улице Королева, которая описана в романе. Помните, Данилов там созорничал – вернул девственность двум гулящим девицам.

– Гулящим? Х-м… Теперь говорят: женщинам с низкой социальной ответственностью.

– Если ты переходишь проезжую часть на красный свет или пьешь алкоголь за рулем, у тебя определенно низкая социальная ответственность. А гулящая – совсем другое дело, гораздо точнее и выразительно. О, народ-языкотворец!

– Это верно.

– Заметьте, каков наш великий русский язык: выпала всего одна буква – «Ю», и гуляющая, вышедшая на променад добропорядочная дама превратилась в потаскуху.

– Вы точно – пожарник?

– Помилуйте, Анна Леонидовна, конечно нет. Я пожар-ный! Две буквы, а разница огромная. Если верить Далю, пожарник – это виновник возгорания, а пожарный – огнеборец!

– Простите, но откуда, Всеволод Иванович, вы при такой профессии близко знаете писателя Орлова?

– Знал. Он умер три года назад. Огромная потеря для нашей словесности. А знал я его, потому что Владимир Викторович приезжал к нам на съемки, и особенно часто в передачу «Книгочай». Там, за чашкой чая писатели и критики, не обинуясь, обсуждали новинки литературы и даже порой роняли доброе слово о собратьях по перу.

– Да, знаю такую передачу. Скучновата…

– Это потому что ведет ее теперь литературовед Игорь Клязьмин, педант и зануда. Здесь его зовут Клизмин.

– Точно! Но ведь у вас с Орловым, как бы это выразиться, разные сферы деятельности. Или вы во время каждой передачи, пардон, стоите наготове со шлангом? – Она тонко усмехнулась, глянув на меня поверх очков.

– Ценю ваше остроумие, Анна Леонидовна! Нет, конечно, не стою. Мне вверено все противопожарное оборудование в комплексе, я, с вашего позволения, пожарный, а с брандспойтами стоят ствольщики. Улавливаете? Тут дело в другом. Нередко гости являются на запись или даже на прямой эфир в тяжелом состоянии, особенно мастера художественного слова. Парнас – место злачное. Осмелюсь напомнить, что Литературный фонд в XIX веке был создан для помощи неимущим и запойно пьющим писателям. Так вот, взбодрить гостя, вернуть его в рабочее состояние поручают нам, инспекторам пожарной охраны. Такая традиция…

– Странная традиция. Почему именно вам? – искренне удивилась альтистка.

– Мы знаем меру. Профессия обязывает. У нас большой опыт. Пожары случаются редко, а на Руси чем всегда скрашивали досуг? Красненьким да беленьким. Покойный же Владимир Викторович нередко приезжал к нам с больной головой, скажем так… Кстати, Анна Леонидовна, не выпить ли нам с вами… кофе под сводами?

– С вами… Почему бы и нет, – неуверенно кивнула она. – Кармадонов застрял в Стамбуле, опоздал на стыковочный рейс. Времени достаточно.