Когда я вернулся из студии в гримерку, Надя усадила меня в кресло и старательно сняла тампоном с моего лица грим, хотя наша Маша обычно лишь кивала на упаковку влажных салфеток, мол, не графья, тут самообслуживание.

Однажды, давным-давно, я торопился после записи на свидание и впопыхах забыл протереть физиономию. А в тот день я, как на грех, побывал в руках Веры Тихоновны, она много лет служила в Музыкальном театре имени Обоих (так зовут у нас зрелищное учреждение имени Станиславского и Немировича-Данченко), потом, уйдя на пенсию, устроилась к нам на канал и была жестоко уволена, когда Коткин стал набирать новый штат, начиная с пожарных, осветителей, буфетчиц, кастелянш, бутафоров, билетерш и даже гардеробщиц. Это какая-то паранойя у нынешних руководителей: вокруг должны быть только свои, независимо от профессиональных качеств. Бред! Зарежут тебя, что ли, чужие? Так вот, по балетно-оперной привычке Вера Тихоновна густо и контрастно клала грим, чернила брови, да еще «рисовала глаза».

Гонимый зовом плоти и не обращая внимания на удивление прохожих, я спустился в метро, втиснулся в полный вагон и, обдумывая интимную прелюдию с учетом эрогенных зон, не сразу поймал на себе угрюмо-брезгливый взгляд одного хмыря, по виду сидельца, откинувшегося совсем недавно. Когда на своей остановке я протолкался к дверям, он последовал за мной, больно пихнул в спину и, дыша в ухо недельным перегаром, спросил с угрозой:

– Выходишь, пидор гнойный?

– Ведите себя прилично! – вежливо призвал я, не понимая причин агрессии, и, недолго думая, в ответ саданул ему локтем в живот, да так, что грубиян утробно крякнул.

В молодости, еще в институте, я посещал нелегальный кружок карате, его организовал аспирант кафедры философии Забродин, имевший, как говорили, черный пояс, – и кое-какие навыки самообороны у меня остались на всю жизнь. Не знаю, чем кончился бы конфликт, уркаган запросто мог воткнуть мне в бок шило, однако на платформе дежурил усиленный наряд (дело было в праздник), и рецидивист, пообещав вернуть должок, затерялся в толпе.

Только поднявшись в квартиру моей пассии (звали ее, дай бог памяти, Жанна, а служила она в банке), я понял, в чем дело. Подруга встретила меня на пороге в пеньюаре, готовая к рутинному чуду соития: сквозь прозрачный нейлон виднелись соски цвета черешни и темнел ворсистый треугольник.

– Севка, какой ты сегодня смешной! Просто ужас! – Она схватилась руками за голову, открыв лохматые подмышки: дама брала пример с Софи Лорен и была принципиальной натуралкой. Поначалу это меня волновало и заводило. Как написал озорник Котомкин:

– А в чем дело? – не сообразил я.

– Подойди к трюмо! Ты что, бисексуал? Мы так не договаривались… – и Жанна обидно засмеялась.

Я глянул в зеркало и оторопел: на меня смотрел оперный извращенец, растливший, судя по сценическому образу, не только юного балетного принца в обтягивающем трико вместе с принцессой, мятущейся на пуантах, но еще до кучи хор малолетних пажей из детской танцевальной школы «Мотылек». Как же я шел в таком виде по улице? И мне стала понятна клокочущая злоба уголовного попутчика – сам бы убил!

Задетый за живое и обескураженный, в тот день я по результативности уступил даже сборной России по футболу. Нет, я не принадлежу к числу половых гигантов, у которых «дымится страсть из-под ногтей» (Юрий Кузнецов), но всегда могу обеспечить партнерше удовлетворительный минимум. А тут… Но это еще полбеды, со всеми бывает. Однако и матч-реванш я провалил, в самый ответственный момент вспомнив предыдущую неудачу.

В общем, от дальнейших встреч с Жанной пришлось уклониться, чтобы третий позор не закрепил разовую фрустрацию: потом ходи к психосексопатологу, плати бешеные деньги и рассказывай ему о самом сокровенном, начиная с первой эрекции в шесть лет у вольера с пеликанами в Московском зоопарке. Мужская твердость ненадежна и обманчива, а либидо – штука ранимая и хрупкая, как изделие Гусь-Хрустального завода.

– Ну, вы им дали! – смеялась Надя, бережно протирая мое лицо, и мы снова встретились глазами в зеркале. – Значит, сначала вы нарочно прикидывались лохом? Усыпляли бдительность?

– Вроде того… Тактика! – соврал я.

– Класс! Откуда вы все это знаете?

– Книжки почитываю.

– Вот и меня мама ругала: читай, а то дурой вырастешь! Раньше я много читала. Теперь некогда, в трех местах работаю. Денег не хватает.

– А муж?

– Объелся груш.

– А что, единоутробный брат не помогает?

– Помогал, пока на войну не уехал.

– На какую еще войну?

– А где теперь воюют? На Донбассе…

– И с чего его туда понесло?

– Есть такая профессия – Родину защищать. Слышали? Он же, как и мой отец, артиллерийское училище окончил. Майор…

– Да, вы уже говорили… А если убьют?

– Не убьют. Он инструктор, ополченцев учит, как из гаубиц стрелять.

– Я тоже в армии был артиллеристом.

– Да вы что! – Надя посмотрела на меня с обожанием.

В комнату заглянула Роз-Мари и только печально покачала головой, ничего не сказав. Я в ответ пожал плечами, мол, так уж вышло, прости, если можешь, пани режиссерка!

– Вам, наверное, надо переодеться? – участливо спросила Надя.

– Хотелось бы…

– Пойду отравлюсь. Мне еще Поленова рисовать! Это кошмар, – ужаснулась она, вынимая из сумки сигареты. – У него не лицо, а мостовая Собянина.

– У нас это делают только на «Курилах».

– Я знаю.

– Не боитесь последствий? – Я кивнул на пачку, где была изображена какая-то онкологическая опухоль, напоминающая кровавую медузу.

– Чему быть, того не миновать, – пожала плечами девушка. – А вы разве никогда не курили?

– Курил, еще как! Трубку.

– Боже, как мне нравятся мужчины с трубками! От них пахнет надежностью и тайной!

– Хм, интересно… У меня была целая коллекция. Я покупал трубки в разных странах.

– Вы путешественник?

– Скорее – турист. И брал только настоящий бриар.

– Что?

– Лучшие трубки делают из бриара – верескового корня. Вишня, груша, черешня, кукурузный початок – это все баловство. Мои сокровища лежали на медном подносе, я купил его в Мексике. На нем был отчеканен календарь майя. А они знали, когда конец света.

– И когда же конец?

– Не волнуйтесь, уже был. Потом мы переехали жить за город в дом без решеток. Буквально через месяц кто-то ночью залез в комнату и украл мои любимые трубки, не тронув постылые. Видимо, вор разбирался в этом деле. Представляете мое состояние? Вот вы просыпаетесь, а у вас сперли всю бижутерию, которую вы покупали годами, искали по витринам…

– Жуть в полосочку!

– Я так расстроился, что убрал остатки с глаз долой на чердак, не мог без отчаяния смотреть на жалкие ошметки былой роскоши. Вскоре мне захотелось курить, но сердце заныло… Я представил себе, как поднимусь на чердак и увижу… Нет! Это повторялось несколько раз, но я так и не решился вернуть блюдо на привычное место, а через две недели понял, что спокойно обхожусь без табака, – и бросил курить…

– А сигареты? – Надя протянула мне свою пачку с кровавой медузой.

– Наивная чукотская девушка…

– Мама так тоже иногда говорит!

– У каждого поколения свои присловья. Так вот, наивная чукотская малышка, курить этот табачный мусор после бриаровской трубки, набитой отличным голландским табаком, это как, расставшись со своей единственной женщиной, воспользоваться услугами первой встречной гражданки с низкой социальной ответственностью. Зачем? «Быть лучше одному, чем с кем попало быть!» (Гамзатов).

– Оригинально! Значит, трубки, как женщины, бывают любимые и постылые? Это здорово!

– Да, представьте себе.

– А вы сразу понимаете, какая трубка любимая, а какая постылая, – прямо с первой затяжки?

– Прокурки.

– Прокурки? Смешное слово.

– Нет, конечно, не сразу, сначала бриар надо обкурить, чтобы в жерле образовался нагар, тогда становится понятен вкус трубки. Он разный, иногда сладкий – приятный, а иногда горький – чуждый. Сладкие трубочки становятся любимицами…

– А к горьким вы уже никогда не возвращались?

– Бывало. Очень редко. Например, чтобы наказать себя за ошибку, как вот сегодня… А иногда, знаете, просто хотелось горечи.

– Потрясающе!

– Это вам, Наденька, ничего не напоминает?

– Напоминает, – чуть покраснела она.

– Вы у нас еще появитесь?

– Не знаю. Я же на подмене. Пошлют к вам – увидимся…

– Буду надеяться. До свиданья! Очень рад нашему знакомству! Миле привет!

– А уж я как рада! Маме расскажу – не поверит. Вам сильно влетит за этого Малевича?

– Сильно. Но не расстреляют же…

– Слава богу, не при Сталине живем.

– При Сталине просто так, дорогая моя чукчанка, тоже не расстреливали.

– Это что-то новенькое. Ладно, пойду курну. Досвидос!

– Досвидуся!

– Это когда же так говорили?

– В семидесятые годы прошлого века.

– Досвидуся, Всеволод Реликтович!

– Досвидос, юная леди!

– Жаль, что вы не курите трубку. Пока! – И она вышла из гримерки.

Стоя за ширмой и переодеваясь, я еще раз набрал Славин номер и снова безрезультатно: недоступен. Во мне накапливалось раздражение: за много лет нашей связи такого еще не было. Лишь однажды она не приехала на «Красносельскую», не дав знать об отмене заранее, и я, как кот ученый, бродил вокруг итальянского общежития чекистов… В тот день муж хотел вложить ей в сумочку какой-то милый сюрприз и обнаружил там презервативы, за которые в нашем постельном дуэте отвечала она. Гена пришел в ярость и устроил допрос с пристрастием, объяснение длилось несколько часов, но ей удалось отовраться, да еще обвинить мужа в стойком нежелании иметь детей. Она вспомнила их недавнюю поездку в Суздаль с ночевкой. В результате Трубин еще извинялся, каялся, что не догадался приголубить жену в древнем русском городе, где, кстати, парам даже без предъявления штампа в паспорте предлагалась услуга под названием «Семейная русская банька с веничком по уставу Домостроя». А в глянцевом проспекте было указано, что после этой старинной утехи многие бесплодные супруги обзавелись потомством, посему бронировать чудодейственную процедуру следует за месяц, а то и два, но Гена как вице-мэр мог бы решить проблему одним звонком местному начальству. Осознав свою вину, муж купил ей новую машину, и Слава забеременела. Неужели он снова что-то заподозрил? Откуда у вице-мэра столько свободного времени, чтобы караулить жену? Надо доверять избраннице. Как тут не вспомнить аморального соловья Котомкина:

Нет, наверное, все-таки что-то случилось… Простудилась, подвернула ногу, соседи сверху протекли, заболел любимый пекинес, да мало ли что… Но позвонить-то можно! Вот обижусь и займусь Надей. Милая девушка. Нет, дочь бывшей возлюбленной – это, считай, племянница. Впрочем, сиятельный князь Потемкин очень даже увлекался своими племянницами. Ну что за скабрезная чепуха мне лезет сегодня в голову! Чертов «Елды-батыр»!