– Эда Германовна, – сдобным голосом я обратился к ней, чувствуя, как завожусь, – а каким образом очередной «Квадрат», на этот раз синий, попал к вам в галерею?

– Что значит «очередной»? – вскинулась она, тряхнув индейскими косами.

– Да-да, неудачная дефиниция в отношении шедевра, – посетовал Абрамцев.

– Это не очередной, а уникальный дар просвещенного мецената, – холодно сообщила галеристка.

– Неужели в России есть еще бескорыстные благотворители?

– Как видите.

– И он решил остаться безымянным? – тонко улыбнулся я.

– Ну, почему же… Это Павел Сергеевич Ребельский.

– Ах, вот оно как? Невероятная щедрость! – воскликнул я с простодушием ребенка, нашедшего утром под подушкой подарок от Деда Мороза.

Всем было известно, что Ребельский так долго и бессовестно химичил с налогами, что Сенсей в назидание другим ловчилам повесил на него сборную России по дерби, строительство храма в Усть-Илимске и покупку «Синего квадрата», всплывшего в Лондоне.

– Да, Павел Сергеевич приобрел это полотно на аукционе Сотбис и передал на хранение нашей галерее.

– А сколько же он за нее выложил, если не секрет?

– Секрет, точнее, коммерческая тайна, – Мулова томно закатила глаза, – но, уверяю вас, все, что связано с творчеством великого реформатора кисти, оценивается очень, очень высоко. Речь о миллионах и миллионах…

– Рублей?

– Не смешите! – поморщилась музейная дама так, словно в принципе брезгует брать в руки отечественные бумажки.

– Эда Германовна, думаю, в России предпочтительнее называть цену в местной валюте, – мстительно поддел я.

– Это лишнее! – упрекнула меня в ухо Роз-Мари. – Ты в суфлер-то поглядывай, импровизатор хренов!

– Я учту ваши пожелания… – прошипела в ответ Мулова.

Надя, стоя у рояля и с интересом слушая наш разговор, благосклонно кивнула. Мной завладело чувство веселой вседозволенности, очень опасное для телеведущего. А тут еще «Елды-батыр» делал свое черное дело, возбуждая меня без нужды.

– А вот как вы думаете… – начал я, пренебрегая советом пани режиссерки. – Если бы нашли супрематическую урну, в которой хранился прах Малевича, сколько она могла бы стоить?

– Почему вы об этом спрашиваете? – нахмурилась Мулова и глянула на меня с подозрением. – Урна, к величайшему сожалению, утрачена, и следы ее затерялись.

– А все-таки – дороже или дешевле, чем «Синий квадрат»?

– Да что ты пристал к ней, как банный лист к жопе? – рявкнула Роз-Мари.

– Надо полагать, не меньше, – отозвался Абрамцев.

– Спасибо за честный ответ! Но вернемся к нашим квадратам. Первый равносторонний параллелепипед был написан, если не ошибаюсь, в 1915-м, потом появились авторские повторения, в том числе и разноцветные… Сколько? Пять, если не ошибаюсь?

– А вот и ошибаетесь и с количеством, и с датой, – отечески улыбнулся профессор Сорбонны. – Первый «Черный квадрат» появился в 1913-м. Об этом есть масса свидетельств. Например, датировка, написанная рукой Малевича на оборотной стороне холста. Кроме того, при постановке оперы Матюшина «Победа над Солнцем» в том же 13-м «Черный квадрат» был изображен на занавесе. До последнего момента науке известны три ЧК…

– Извините, не понял?

– Профессиональная аббревиатура. Три «Черных квадрата»: 1913 года, 1923-го и 1930-го… – снисходительно улыбнулся он.

– А ведь еще были БК и КК… – добавил я.

– Простите великодушно? – слегка нахмурился профессор.

– Ну как же, «Белый квадрат» и «Красный квадрат», – с готовностью пояснил я.

– Кончай стебаться! – добродушно приказала Роз-Мари.

– Да, Казимир неустанно расширял границы новизны, стремясь к абсолюту, – согласился, оценив мои нововведения, Абрамцев.

– А в чем же различия этих черных квадратов? – спросил я с пытливостью юнната.

– Оно колоссально! – воскликнула Мулова, хватаясь за виски.

– Эда Германовна, позвольте я поясню, так как это терра инкогнита не только для нашего уважаемого ведущего, но и для многих телезрителей.

– Да уж, если можно… – я глянул на заскучавшую Надю и ощутил прилив ярости. «Ишь ты, лектор общества “Знание” выискался! Я тебе сейчас покажу “терру инкогниту”!»

– Не ведись, Сева, умоляю! – почуяв неладное, прошептала мне в ухо Роз-Мари, но было поздно.

– Начнем с того, – занудил искусствовед, – что первоначально в 1915 году на последней выставке футуристов «Черный квадрат», повешенный в красном углу, как икона, носил название «Четырехугольник».

– А какая разница?

– Огромная! Ведь черный квадрат, в сущности, не совсем и квадрат… Его углы отнюдь не прямые, если внимательно приглядеться. Улавливаете?

– Не улавливаю, извините…

– А зря! Эта сознательная неточность гения влияет на восприятие шедевров. Постойте перед квадратами в Русском музее, Третьяковке, на Набережной, и вы почувствуете, как от полотен исходит совершенно разная энергия, а в вашем сознании соответственно возникают различные мысли, образы, эмоции, фантасмагории. Уникальная в истории мирового искусства реципиентная дифференциация!

– Что вы говорите! – Я метнул многообещающий взор в сторону заскучавшей Нади. – А как же знаменитый черный четырехугольник Альфонса Алле «Битва негров в пещере темной ночью», выставленный в Париже за много лет до Малевича? А что вы скажете о его же, Альфонса, красном квадрате под названием «Сбор помидоров апоплексическими кардиналами у Красного моря»?

– Это совсем другое, это же в шутку… – заерзал искусствовед. – Альфонс был мистификатором, гаером, фельетонистом, шутом, обожал розыгрыши, приколы. При чем тут прорыв в космическую гармонию?

– К тому же Малевич вообще не знал о существовании Альфонса Алле, – вставила Мулова, каменея.

– Да, – согласился я сдобным голосом. – По свидетельствам современников, Казимир был не очень образованным человеком. Думаю, он даже не понял бы то, о чем мы сейчас с вами говорим… – И получил в ответ снисходительную улыбку Нади.

– Чушь! – взвилась галеристка. – Он сочинял трактаты. А подлый слух, что квадрат написан поверх неудачной работы, запущен завистниками мастера!

– Да, такая версия имеет место быть, но доказательств никаких нет! – вставил Абрамцев.

– Так уж и нет? – съязвил я.

– Остановись! – взмолилась невидимая Роз-Мари, а Манана, стоя у пульта, посмотрела на меня, как снайпер-убийца, забывший дома винтовку.

– Нет и быть не может! – подтвердила Мулова.

– Да что вы! – засмеялся я, понимая, что совершаю роковую ошибку. – А как же последние исследования? В инфракрасных лучах видно, что квадрат намалеван поверх какой-то абстрактной композиции…

– Что значит – намалеван?! – по-ишачьи взревела Мулова.

– А то и значит. Дети замалевывают неудачный рисунок. Вы сами так в детстве никогда не делали? А в углу рукой Малевича написано: «Битва негров». Так что мы имеем дело даже не с приколом, а с репликой на чужой прикол. Другими словами, с откровенным плагиатом. Вот такой прикол века!

Надя беззвучно захлопала в ладоши.

– Это ложь и вранье! – задохнулась галеристка. – Мы подадим на вас в суд за клевету! Обвинить великого художника в плагиате… Неслыханно!

– Можете подать в суд на «Литературную газету», где прошла эта информация.

– Ты идиот! Тебе этого не простят, – тихо и печально пробормотала мне в ухо Роз-Мари. – У тебя три минуты – выпутывайся и заканчивай!

– Не будем горячиться, коллеги! Я сейчас вам все объясню, – голосом доброго волшебника произнес Абрамцев. – Микеланджело изваял своего Давида вслед за Донателло… Но разве можно обвинить его в плагиате? Это называется в искусстве «пре-ем-ствен-ность»! Каждое новое поколение стоит на плечах предыдущего. Самое время вспомнить об аккумулирующей сущности супрематизма, а следовательно…

– Хорошо сказано! Густо! – перебил я. – Дадим же зрителям возможность осмыслить глубину вашей мысли. У меня же вопрос к вам, Эда Германовна: в вашей галерее есть «Грачи прилетели» Саврасова?

– Да, конечно, авторское повторение. Это дар мецената Мурата Маратовича Мюридова.

– Очень достойный человек! – подтвердил профессор.

– Не сомневаюсь, – кивнул я, вспомнив грандиозный скандал с гаремом из девятиклассниц, после чего Сенсей обложил Мюридова такой грандиозной данью, что стоимость авторского повторения Саврасова можно опустить как неуловимо малую величину.

– Так вот, скажите, Эда Германовна, – продолжил я бесцветным голосом, – если, не дай бог, в вашей галерее случится пожар и можно будет спасти лишь одну картину, каккую вы на себе вынесете, как знамя из боя, – «Грачей» или «Квадрат»?

– Глупый вопрос. Конечно же Малевича! – воскликнула она и осеклась, поняв, что попалась.

– А вы, дорогие телезрители, кого бы спасли – Саврасова или Малевича? – глядя в камеру с честной улыбкой, спросил я. – Присылайте ответы на наш сайт! С вами были Всеволод Ригин и передача «Культ-сенсация!».

На мониторе, отсчитывающем время прямого эфира, появились четыре нуля. Финиш. Все-таки я профи! А Надя, восхищенно улыбаясь, показала мне сразу два больших пальца.

– Это провокация! Вы пожалеете! Я вас уничтожу! – вскочила галеристка, запуталась в проводах, и ее бросились отстегивать.

Манана, метнув в меня гневно-торжествующий взгляд, увела оскорбленную Мулову к себе – отпаивать то ли валерьянкой, то ли коньяком.

Маленькая, обреченная Роз-Мари стояла рядом с рослым Сансарычем, глядела на меня «безутешными карими вишнями» (Вознесенский) и крутила пальцем у виска. Обычно улыбчивый, буддист был хмур и печален. И я сразу вспомнил про сто тысяч, которые нужно заплатить за дачный участок и картежницу Зинку. Вот уж точно: два больших пальца Милиной дочки не стоят больших неприятностей. Я вынул из уха «жужжалку», снял с пояса антенный блок и шагнул к пани режиссерке, чтобы объясниться, но она замахала руками, крикнув издали:

– Сейчас не подходи – задушу!

На экране тем временем шла очередная реклама: Пушкин стреляется с Дантесом, но остается невредим, так как у поэта в кармане сюртука лежит платиновая карточка «Буки-банка».