Я сидел в оранжерее, разглядывая пробегавших мимо сотрудников: хорошо, если один из четверых был в маске, – отчаянный народ. А ведь у нас на канале за полтора года умерли от ковида три человека: поклонница Евтушенко Ирина Савельевна, монтировщик декораций Потапов (чуть не дотянул до пенсии) и молоденькая редакторша из новостного блока Соня Рувимова. Когда я, появившись на работе, увидел в вестибюле написанный на ватмане некролог с ее тргательной фотографией, то чуть не заплакал. Она замуж собиралась и никак не могла выбрать свадебное платье. Потом все-таки выбрала – в нем и похоронили. Кстати, в ту лютую пору экспертов в студию живьем не звали, общались с ними по скайпу. Потом сверху разрешили все-таки приглашать на запись наших ток-шоу массовку, но все зрители в студии сидели в медицинских масках и напоминали студентов-медиков, которые, хлопая глазами, наблюдают за операцией, проводимой каким-нибудь хирургическим светилом. Зато в эти месяцы было незаметно, что в массовках на самых разных треп-шоу толкутся одни и те же люди, за малую мзду дружно ахающие или аплодирующие по сигналу поморежки. Я появлялся на опустевшем «АРТ-канале» строго по расписанию, вакцину еще не придумали, и все жутко боялись заразиться, повышая иммунитет кто чем может, но чаще чесноком. На проходной дежурил штатный медик: приставив экспресс-термометр в виде пистолетика ко лбу сотрудника, он разрешал: «Проходите!» Однажды доктор поморщился и развернул пистолетик казенной частью ко мне: на зеленом экране дрожали цифры 37,6. Эфир отменили, поставили что-то из фонда Гостелерадио, а я отправился восвояси домой, прикупив по заветам Мити Кувандыкина бутылку перцовки. Не помогло. Через пять дней меня увезли в «Коммунарку».

Из гримерки наконец вышли величавая Мулова и улыбчивый Абрамцев, их почтительно сопровождала Галя. Строгая Манана, похожая на президента независимой Грузии, ждала их на пороге своего кабинета, чтобы пригласить на чашку чая, бокал вина или рюмку коньяку – в зависимости от настроения и состояния. Кофе перед эфиром не рекомендуется, может запершить в горле. Если персоны были самого высокого ранга – олигархи, министры, депутаты, главные редакторы, иерархи или народные артисты, – их вели к Дону или Морису, тех, кто помельче, посылали к Манане, а разную шелупонь принимал добрый Митя, всегда готовый налить себе, а заодно и посетителю. До истории с доносом на стихарей мстительная выдра всегда вместе с гостями звала и меня, но не теперь. Отныне и навсегда я враг. К тому же после неудачной подтяжки характер у нее вовсе испортился, а фейс исказился сардонической усмешкой, которую невероятным напряжением лицевых мышц она иногда могла, как Гуинплен, на несколько мгновений превратить в приветливую улыбку. Наверное, поэтому с самого начала эпидемии грымза не снимала черную маску, и будь моя воля, я с удовольствием нарисовал бы на ней череп с перекрещенными косточками. Манана увела искусствоведов в свой кабинет, где висел большой портрет папаши Арамова кисти академика Герасимова и стояли, как на витрине, бесчисленные переиздания книги «В поисках золотого наперстка». По традиции напитки она предлагала только грузинские, но отменного качества: «Джорджиголденти», «Киси», «Греми»…

Я все понял, встал и направился в студию. Там была обычная суета, особенно нервная перед прямым эфиром, когда кажется, из-за накладок и нестыковок сейчас все сорвется, полетит к чертям и придется срочно менять сетку, пуская какое-нибудь нетленное старье из «Золотого фонда», вроде концерта Когана 1967 года. Но в последний момент все как-то само собой устраивается, притирается, налаживается – и мы выходим вживую минута в минуту. И это всего лишь одна из необъяснимых загадок телевидения. Во всяком случае, такого срыва с заменой я не помню, если не считать конфузов бестолковой Чипы, вернувшейся на канал со спецкурсов и после третьего, позорного облома сосланной на повышение в кремлевский пресс-пул.

А вот если передача пойдет в записи, то будут до бесконечности менять микрофоны, двигать планы, перенацеливать софиты, поправлять прически, искать, где отходит контакт, отчего фонит, бороться с бликующими очками гостя и начнут в лучшем случае через полчаса после запланированного старта.

Моя рубрика «Культ-сенсация!» следует сразу за новостями и тоже онлайн – одна из немногих. А вот когда я начинал свою телевизионную карьеру, половина передач шла вживую, но постепенно их становилось все меньше и меньше. Свобода слова требует неусыпного контроля и учета.

«Ньюсы» у нас читает пожилой юноша Фринковский, трепетный как лань, со сложной половой ориентацией. От его приторного голоса всегда потом хочется промыть уши соляным раствором. По новой концепции, он излагает новости как бы из разных знаменитых мест, переносясь то в Третьяковку, то в Лувр, то на Соловки, то на остров Пасхи к каменным истуканам, а то в яму Большого театра, где мускулистые скрипачки оголтело пилят Бетховена. (Я вспомнил альтистку Данилову, и сердце, растревоженное «Елды-батыром», вздрогнуло.) Современный хромакей позволяет дать любое изображение, какое взбредет в голову. Когда у нас только появилась виртуальная студия, я с непривычки пару раз проходил сквозь стену, невидимую мне, но очевидную телезрителям. То-то смеху было!

Новостная площадка оборудована в другом конце павильона и отделена звуконепроницаемым стеклом, поэтому видно, как Фринковский ходит там, ломая руки и двигая ртом, чтобы потренировать артикуляцию. Клоун!

Я занял свое место, разложил странички и глянул на камеру. Сансарыч пришел сегодня с большим пластырем на лбу, а судя по джинсовой маске, которую после прививки он не носил, нижняя часть его физиономии тоже заметно пострадала в драке. Оператор пустил бегущую строку и разъяснял Вовику устройство телесуфлера. Это такой экранчик, размещенный прямо под объективом, по нему сверху вниз ползут строчки, а говорящая голова должна прочитать их, как говорили в школе, с выражением, делая вид, будто озвучивает свои, глубоко выстраданные мысли. На самом деле текст готовят редакторы, в моем случае Жеребкова. Я часто отклоняюсь от написанного, импровизирую, ведь если слово в слово повторять Галин умственный лепет, будешь похож на дебила с хорошим произношением. Она обижается, Манана терпит, точнее, терпела, а вот умная Роз-Мари, ссылаясь на мнение Дона, всячески поощряет мою самодеятельность.

Не успел я сесть, как ко мне подскочила звукооператорша Линда – мальчикового вида девушка в черном прикиде, с фиолетовым бобриком на голове, готическим макияжем и пирсингом, напоминающим заклепки на бронепоезде. Она прицепила к моему брючному ремню блок с антенкой и вставила в ухо «жужжалку». Терпеть не могу это чудо радиотехники – шипит и фонит, но ничего не поделаешь: по новой концепции мне надлежит выходить навстречу гостям, провожая их на место, поэтому обычная, работающая без помех клипса с проводком тут не годится.

Голос сверху попросил меня чуть подвинуться влево вместе с креслом, затем – вправо, потом вернуть все как было. Дальше, жутко ругаясь, корректировали свет:

– Пятерочку поправь! Пятерочку, я сказал, балда!

– Привет, Сева! – появилась запыхавшаяся Роз-Мари. – Меня с собаками не искали?

– Нет вроде… Как Сергей Васильевич?

– Серый? Совсем с катушек дурень слетел. Встретил друга, вместе в «Динамо» плавали, и пошло-поехало: «У него олимпийская бронза, а у меня хрен собачий!» Мой-то самую дешевую водку хлещет – и хоть бы что! А у друга свой спортзал, дорогой вискарь выставил. Ну, мой и улетел в астрал. Знаешь, сколько одна капельница стоит? Ты можешь представить себе девушку из хорошей еврейской семьи, окончившую спецшколу, чтобы выйти за русского дурня из пьющего села? Вот она перед тобой! А тут еще Сонька вбила себе в голову, что к ней в «Ленкоме» никто не подкатывает, потому что она не так одета. Говорит, в девках помру. Знаешь, сколько модный прикид для фитнеса стоит?

– Сколько?

– Две тысячи баксов. Армани. Со стразами от Сваровски. Мир сошел с ума! Ладно… Ты-то как? Чего такой озабоченный? Опять кастрюля?

– Пустяки… Дочь с зятем поссорились, – полусоврал я.

Не объяснять же сподвижнице, что мне нужно достать сотню тысяч баксов, чтобы не лишиться крыши над головой и спасти от венских кавказцев дуру Зинку, что в гримерке я встретил взрослую дочь своей первой, безумной любви, что Слава Отрубинштейн, с которой мы условились сегодня слиться в экстазе, как сквозь землю провалилась, а чертов «Елды-батыр» будоражит организм, готовя пещеристое тело к подвигу.

– Помирятся, не впервой, – улыбнулась Роз-Мари, не поверив мне. – А глаз у тебя сегодня горит – это хорошо! Дело не в зяте. У тебя совсем другие проблемы. Ладно, расскажешь, если захочешь. Пучкову видел?

– Нет.

– Убью!

Роз-Мари очень проницательна. На заре моей телевизионной карьеры был такой случай. Я торопился на работу, выскочил как ошпаренный и только в метро спохватился, что, кажется, оставил на плите кипящую кастрюлю с мясом. Инь, уезжая к клиенту, попросила меня перед уходом выключить газ, а я, судя по всему, забыл. Дома никого, чтобы позвонить и предупредить. Что делать? Если вернуться и проверить страшную догадку, опоздаю на прямой эфир, а это ЧП, чреватое увольнением. «Будь что будет!» – обреченно решил я и продолжил путь к Дому под Овном. Отработав, я сорвал с себя сбрую, не стер грим, ни с кем не попрощался, сразу метнувшись к выходу, поймал машину и, не торгуясь, помчался на Ореховый бульвар, заранее представляя себе дымящееся пепелище. И что же? Конфорку я, конечно, выключил на автомате, и бульон уже подернулся слоем застывшего белого жира.

На следующий день Роз-Мари ревниво спросила:

– Ты куда вчера умчался? На свидание, что ли?

– Нет, я боялся, что кастрюлю позабыл выключить…

– Так вот о чем ты думал весь эфир, растяпа!

– А разве заметно было?

– Запомни, Сева, на экране заметно абсолютно всё! Ничего не скроешь, дурь в особенности.

Роз-Мари несколько раз прошла по студии, на глазах из маленькой растерянной женщины, измученной пьющим мужем, невостребованной дурнушкой-дочкой и рецидивирующим безденежьем, превращаясь в высшее существо, владычицу эфира, грозу телевизионной челяди, трепещущей от одного ее недовольного взгляда. Она погладила по голове Вову, а у Сансарыча сурово спросила:

– Опять?

– Прости, – потупился гигант.

Сансарыч, как большинство буддистов, человек почти не пьющий, но иногда он все-таки срывается, превращаясь из невозмутимого добряка в буйного искателя мордобоя, и, несмотря на свои внушительные габариты, всегда возвращается домой избитым, а потом ходит с синяками и наклейками на лице.

– Смотри у меня, сгною, бузотер! – погрозила ему пальцем пани режиссерка. – Внимание! Порепетируем! Сева, встаешь и шлепаешь навстречу гостю – точно след в след. Давай!

Я вылез из-за стола и, аккуратно наступая на желтые наклейки, дошел до красного круга.

– Так, хорошо! Не смотри под ноги! Легкий поклон – и целуешь ручку этой кикиморе!

– Может, обойдется? – поморщился я.

– У нас «АРТ-канал». Надо учить народ хорошим манерам. Потом пожимаешь руку «искусствоведу» и, как гостеприимный хозяин, провожаешь их на места. Сажаешь даму. Понял? Где ее место?

– Слева, – ответили сверху. – Поправьте свет – троечку!

– Потом садишься сам… Понял?

– Понял, не дурак.

– И не давай этому старому пустобреху забалтываться! Отсекай!

– Не дам. А что делать с Муловой?

– Эта пусть мелет сколько влезет. Времени у нас навалом. Куликовскую битву отменили. Пусть выговорится.

– Но она же полная дура.

– Такая указивка.

– От БЛД?

– От кого же еще?

Когда я только пришел на ТВ, мне было страшно неловко перебивать гостя, я изнывал, ждал удобного момента, ловил паузу в его словоизвержении, чтобы по возможности деликатно и незаметно заткнуть фонтан. Ныне я владею добрым десятком приемов, помогающих изящно остановить «поющего Кобзона». Например: «Одну секундочку! Вы сейчас высказали очень важную и непростую мысль! Надо дать возможность нашим телезрителям ее осознать. А мы тем временем переходим к следующей теме…» Сам придумал! Теперь я обрываю пустую болтовню без колебаний, так как, по моим многолетним наблюдениям, из ста человек, которые приходят в студию, лишь двое-трое излагают что-то дельное. Остальные – просто звездят.

– Ах, какие у нас гости! – с противоестественным восторгом воскликнула Роз-Мари, превращаясь в профессиональную лису, и метнулась к входу. – Эда Германовна, вы, как всегда, ослепительны! Боже, какие бусы! Савелий Миронович, вы просто царь Соломон! Мы так соскучились по мудрости! Побалуйте! Ваше кресло справа от ведущего, а ваше, Эда Германовна, слева. Задержитесь на этой линии, – она показала на красную полоску скотча, прилепленного к полу. – Как только кончатся новости – наша очередь.

А за стеклом Фринковский, заламывая руки и морща лобик, как Мэл Гибсон, повествовал о событиях мировой культуры, стоя почему-то на карнизе виртуального собора Парижской Богоматери, еще не сгоревшего, дружески положив руку на мускулистое плечо каменной химеры. Но вот он закончил, прощально улыбнулся пластмассовыми зубами и скрылся, шагнув, по гениальной придумке какого-то креативного идиота, в пролом увеличенного Царь-колокола. Боже, куда мы идем!

Появилась Манана, хмурая, как Баба-яга, потерявшая свое помело.

– Почему дети в студии? – рявкнула она.

– Смену готовлю! – ответил Сансарыч.

– Еще одна такая выходка, и я сама найду вам смену. Убрать!

Жеребкова подхватила сына под мышку, как банный веник, и бегом унесла из студии, цокая лабутенами.

– Тишина! Десять секунд, – послышалось сверху. – Пошла заставка. Мы в эфире!