В начале 1991-го Ельцин, уже председатель Верховного Совета РСФСР, вступил в окончательную схватку за власть с Горбачевым. Тот в очередной раз не внял совету мудрой Раисы Максимовны, рекомендовавшей мужу устроить неугомонному сопернику автомобильную катастрофу с летальным исходом, пышными похоронами по первому разряду и урной в Кремлевской стене, где покоится прах многих неприятных персонажей, вроде Розалии Землячки. Однако наивный Горби решил ограничиться увечьями, молвив в ответ:

– Я должен остаться в Истории чистым!

– Останешься дураком, – резко бросила жена, покидая ложе, она увлекалась в ту пору Эдуардом Шеварднадзе, как политиком, разумеется.

И оказалась права.

Но вернемся к Мите. В преддверии решающей битвы Борис Николаевич объезжал большие трудовые коллективы страны. Совершенно случайно из-за нелетной погоды и спешных изменений в графике он оказался на том самом богом забытом «почтовом ящике», куда сослали Кувандыкина. Предприятие было не людное и не передовое, но, как пелось в советском шлягере: «Каждый человек нам интересен, каждый человек нам дорог…» После краткой речи о том, что после обуздания агрессивно-послушного большинства и устранения красно-коричневой угрозы социализм обретет-таки второе дыхание, человеческое лицо, а прилавки рухнут от изобилия, Ельцин под бурные и продолжительные аплодисменты сошел с трибуны – в народ. И тут к нему, отпихнув верного Коржакова, подскочил лохматый человечек в телогрейке и вытертых джинсах. Он сгибался под тяжестью висевшего на плече диктофона величиной с чемодан – так выглядел первенец отечественной портативной звукозаписи.

– Борис Николаевич, – пришепетывая, спросило существо, выставив вперед микрофон размером с гранатомет, – что вы можете сказать об увеличении северных надбавок?

– В два раза! – не моргнув глазом, брякнул Ельцин.

– В два? – ахнули труженики, толпясь вокруг и желая пожать руку бывшему кандидату в члены Политбюро, который ездит теперь на работу в автобусе.

– В три! – наддал народный любимец и вдруг узнал Кувандыкина. – Митяй, ты, что ли?

– Я… – чуть не заплакал от радости ссыльный корреспондент.

– Здесь? Эка, парень, тебя уконтропупили! Из-за меня?

– За вас.

– А ну-ка – дыхни! Хм… «Андроповка»?

– Угу.

– Лучком закусывал?

– Ага.

– Эко ж тебя снизили. А ну, пойдем!

Они зашли в директорской кабинет, откуда выставили всех посторонних, включая руководство завода. Ельцин махнул рукой, и тут же был принесен большой металлический контейнер.

– Это мой ядерный чемоданчик, – многообещающе ухмыльнулся будущий президент.

Коржаков откинул крышку: внутри переносного холодильника теснились покрытые изморозью литровые бутылки с синей надписью Аbsolut, напиток неведомый в здешних краях.

– Ну, Митяй, за нашу победу!

…В августе 1991-го Кувандыкина вызвали в Москву, в «Останкино», где для него завели специальную редакцию «Общечеловеческих ценностей», но поскольку никто не знал, что это такое, делать ему ничего не приходилось, он просто являлся на работу, сидел в кабинете с видом на пруд, чутко ожидая, когда позвонит «вертушка» и родной голос Коржакова ласково скажет: «Дмитрий Васильевич, машина за вами вышла. Борис Николаевич ждет…» И вскоре черный лимузин с проблесковым маячком, пронзительно воя, нес журналиста в Кремль или в Завидово. Случалось такое нечасто, иногда раз в квартал, а то и реже, но первый президент свободный России почему-то любил выпить именно с Митей, жалуясь ему, как трудно искоренять сталинский коммунизм и реформировать монстра планового хозяйства, выдавливая из советского народа по каплям тоталитарного раба. Особенно гаранту нравилось наблюдать, как собутыльник, постепенно пьянея, глупеет буквально на глазах, а в конце концов падает лицом в царские разносолы. Тогда президент победно усмехался и говорил с удовлетворением:

– Слабый журналист пошел, никудышний.

Появлялась охрана и бережно доставляла Кувандыкина к месту жительства в дом из бежевого кирпича на Лесной улице. Время шло, и Борис Николаевич, пивший за троих, все хуже держал удар, иной раз потрясая человечество непротокольными хмельными выходками и внезапными выпадениями из исторической реальности, но чуткий Митя, видя недобрые перемены, всякий раз артистично вырубался раньше своего державного покровителя, хотя, бывало, их выносили почти одновременно, но Кувандыкина все-таки первым, а уж следом тащили Ельцина, бормочущего:

– Слабый журналист пошел, никудышний.

Удивительное дело: завещая власть Сенсею, Борис Николаевич не только попросил его «беречь Россию», но и передал ему, по слухам, обширный список обязательств и гарантий, которые принял на себя новый хозяин Кремля. В этих «кондициях» под номером «184» значилось, что Кувандыкина Д. В. надлежит пожизненно обеспечить высокооплачиваемой должностью и качественным алкоголем.

Когда Дон получил на кормление «АРТ-канал», отремонтировал здание и стал формировать коллектив, то с изумлением обнаружил, что Митя давно уже сидит в просторном кабинете и читает «Караван историй». Беспокойный Боря хотел очертить круг обязанностей старшего редактора, но позвонили с самого верха и попросили оставить человека в покое. Отличную водку с бочонком красной икры Мите ежемесячно присылали на дом – два ящика, ставили на пороге и звонили в дверь. Он открывал, расписывался в спецнакладной и тихо улыбался своему несуетному счастью.

Если вам когда-нибудь придется побывать в Москве на Самокатной улице возле Троицкого единоверческого храма, обратите внимание на старинные казенные винные склады, сложенные из темно-красного кирпича. Там много лет работал на разрыв перегонных кубов знаменитый завод «Кристалл», питая народ огненной водой. Лет десять назад предприятие перевели в Каширу, но кое-что осталось и в старых корпусах. Если вы не торопитесь и понаблюдаете, то увидите, как изредка железные ворота открываются и оттуда выезжают небольшие белые автомобили-рефрижераторы с надписью «Родники России». Да, читатель, одна заветная линия продолжает исправно работать в бывших казенных складах, производя водку, чистую, как слеза ангела, и целебную, что твой нарзан. Ее-то, родимую, и развозят грузовички по избранным адресам согласно завещанию первого президента России. Недаром же когда-то, до революции Самокатная улица называлась Новоблагословенной.