Кстати, именно Галя Жеребкова позвонила мне когда-то и пригласила в передачу, посвященную 80-летию со дня смерти Блока. Она прочла мою статейку о внебрачном сыне поэта от Надежды Нолле, жены знаменитого критика Петра Когана, который «калечил встречных пиками усов», если верить Маяковскому. Мальчик родился незадолго до смерти своего настоящего отца и был назван в его честь Александром, но из приличия отчество в метрике обрел, как и положено, Петрович.

Я однажды видел этого самого потомка Блока. На дворе стоял 1987-й. Мы, Дон, Шурин, Свинок, Кот и я, обмывали мой запоздалый диплом в Доме литераторов. Борьба с алкоголизмом как-то незаметно ослабла, и страна возвращалась к своим корням, а они, взыскуя хмельных радостей, уходят на неизмеримую глубину. Столик организовал Котомкин. Еще учась в МОПИ, он записался в литературную студию при Союзе писателей и часто рассказывал нам, как там школят молодые дарования, хотя на самом деле прав Владимир Соколов: «Нет школ никаких, только совесть да кем-то завещанный дар…»

Семинаром, куда Коля являлся каждую среду, руководили два поэта, широко известные, как говорится, в узких кругах. Первый – Вадим Сикорский. По матери он был в родстве с Алексеем Толстым, и тот списал с нее свою «Гадюку», а по отцу имел отношение к конструктору Сикорскому – изобретателю вертолета. Во время войны Вадим оказался в эвакуации в Елабуге, и ему досталась тяжкая честь вынимать из петли Марину Цветаеву, впавшую в депрессию после возвращения в СССР, впрочем, у нее в роду и без того попадались душевнобольные с суицидальными наклонностями. Вторым руководителем был Игорь Кохановский, ему Высоцкий посвятил знаменитую песню:

Высоцкий и Кохановский сидели за одной партой, а потом оба поступили в МИСИ, который так и не окончил мой бестолковый зять, но будущий бард после первого курса соскочил, а вот Игорь Васильевич получил диплом и отправился работать в Магадан, в те места, где сиживал его папаша, один из тех безбашенных морячков, что делали революцию…

Так вот, оба руководителя скептически относились к лирике Котомкина, зато высоко ценили его «эростишья», ходившие в семинаре по рукам. Вадим Витальевич однажды на занятиях в качестве яркого примера эзопова языка процитировал Колино четверостишье, навеянное реальной жизнью. В составе сводного стройотряда мы – литфак, инфак, истфак – после второго курса отправились под Бронницы возводить свинарник. Стихи такие:

Прямо скажу – Котомкин, работавший на кладке, несколько сгустил краски. Во-первых, в отряде был сухой закон: пить разрешалось только командиру Исаеву, но исключительно в интересах дела, так как колхозное начальство без пузыря с закусью наряды не закрывало. Во-вторых, девушки отдавались в основном созидательному труду, поэтому сам Кот был вынужден искать утех на стороне, а именно в сельском клубе, где с успехом, читая наизусть Есенина, охмурял библиотекаршу Тоню, чем приводил в ярость главного агронома, имевшего на нее серьезные виды. Ну, правда, еще Шурин ходил хвостом за нашей однокурсницей Леной Ершовой, ни на что не надеясь и выражая свои чувства тем, что вручную вымешивал раствор до такой консистенции, что он намазывался на кирпичные стены, как масло на бутерброд: Лена трудилась на отделке, орудуя тёрком и полутёрком, точно заправская штукатурщица, хотя была дочкой генерала, знаменитого полевого хирурга, он разработал и внедрил самую актуальную операцию времен войны. На Ершовой Петя и женился, когда меня забрили в армию.

А я сам, поскольку Парфенову освободили от стройотряда из-за важных сборов, сосредоточился, чтобы проветрить тоску, на Марине Резниковой, симпатичной темноглазой студентке факультета иностранных языков – умной, начитанной, острой на язык. Если бы мое сердце не было до отказа заполнено Милой, как забитая монетами копилка скупердяя, я бы в Резникову точно влюбился со всей юной безоглядностью. Вопреки ходившим по институту слухам о распущенной доступности «инфаковок» Марина была девушкой строгих правил, и поцеловал я ее только через две недели.

Жили весело. После десятичасового рабочего дня, казалось, силенок хватит только поужинать и доползти до постели. Ан нет! Разводили костер, бесились, пели хором под гитару, танцевали под «Бони-М» и расползались по лежанкам лишь за полночь. Впрочем, Кот почти сразу, поев, убегал к своей культработнице, о чем остались свидетельства в его позднем творчестве:

Мы с Мариной тоже незаметно уходили по одному от наших шумных бунгало и веселого костра, бродили в вечерних лугах и перелесках, сидели под ивами на берегу речки Велинки, говорили под звон цикад о пустяках и молчали о важном. Иногда мы ложились в травы и смотрели в ночное небо, отыскивая те немногие созвездия, которые были нам знакомы из астрономии десятого класса. Первый поцелуй она мне проспорила. Речь зашла про «Алмазный мой венец» Катаева, очень популярный в те годы, и Резникова призналась, что расшифровала псевдонимы всех персонажей, кроме одного:

– Колченогий…

– Если скажу – поцелуемся? – предложил я, так как знал от осведомленного Котомкина настоящие имена всех прототипов.

– Ладно. Говори!

– Нарбут.

– А кто это?

– Какие же вы на инфаке темные!

Поцелуй вышел неформальный, затяжной и потом воспроизводился неоднократно. Порой я как бы невзначай клал руку на ее неподатливую грудь, но она всякий раз решительно убирала мою непозволительную пятерню с запретной возвышенности, однако в конце концов ей это надоело. Слово «петтинг» тогда еще не вошло в обиход, хотя оно довольно точно обозначает то, чем мы занимались с Мариной до и после отбоя, проскальзывая на рассвете каждый в свою койку: она в девичье, а я в пацанское бунгало. Но вскоре удары трубой по рельсе будили нас, зовя на трудовую вахту. И ничего, вскакивали, умывались ледяной водой, наскоро завтракали и шли к недостроенному свинарнику.

Невинность Марина берегла для будущего мужа – так сразу и сказала, хотя порой увлекалась, заводилась, тяжело дыша, но останавливала меня твердым «Нет!», а потом гладила по голове, ей нравились мои волосы, да и я, кажется, весь в целом тоже приглянулся. Видимо, она чувствовала, а может, и знала от моих болтливых однокурсниц, что я люблю другую, а следовательно, всерьез рассчитывать на меня в перспективе не стоит. Но ее тело я изучил за полтора месяца не хуже, чем известный путешественник Семенов – горный массив Тянь-Шань.

И вот наступил последний день ударной стройки – торжественная сдача объекта новоселам. На командира отряда Исаева страшно было смотреть, он посинел от беспрерывного пьянства и шатался, зато председатель колхоза Егорыч оказался покрепче, стоял на ногах, слегка кренясь, и даже произнес речь, одну фразу из нее я помню до сих пор: «Посмотрите, ребята, на дело рук своих! Советским свиньям до сих пор даже не снились такие хоромы!» В тот день был наконец отменен сухой закон, парни, скинувшись с зарплаты, отправили гонцов в сельпо и сидели у бунгало, жадно глядя на дорогу в ожидании возвращения посланцев. Девушки тем временем вымыли головы и принарядились, так как был запланирован банкет с танцами до упаду.

И вот нарочные появились на горизонте, а когда приблизились, стон разочарования вырвался у нас: они несли, прижимая к груди, трехлитровые емкости с соком, судя по цвету – виноградным. Однако все благополучно разъяснилось: здесь, в глубинке, выпивка частенько продавалась в баллонах, закатанных жестяными крышками, как домашние соленья. В банках было крепленое плодово-ягодное вино, показавшееся нам нектаром после стольких недель вынужденной трезвости!

Сегодня, хватив стакан подобной бормотухи, я бы тут же оказался под капельницей с алкогольным гепатитом. Но мы были молоды, сильны, мы еще не исчерпали ресурс безумий, отпущенный каждому человеку по праву рождения. На закуску отрядный повар Анзор, практикант кулинарного училища, в огромной алюминиевой кастрюле приготовил плов из свинины. После пира, немного потанцевав, мы с Мариной тихо ушли, чтобы проститься с местностью, ставшей нам почти родной, бросили в заросшую рогозом Велинку по монетке, а потом устроились в ивняке, на уже прохладной августовской земле. Вдруг я, к своему удивлению, почувствовал, что оборона того, что предназначено будущему мужу, слабеет, еще натиск и…

– Скажи, что ты меня любишь, – задыхаясь, прошептала Марина. – Только скажи… Больше ничего… Скажи! Ну!

Но я промолчал. Почему? Не знаю. А тут от бунгало донеслись истошные вопли, матерщина, звон стекла. На бегу поправляя одежду, мы бросились на крик. Главный агроном с крепкими деревенскими парнями мутузили Кота, а наши неумело разнимали, пришлось ввязаться в драку, и домой я вернулся с огромным фингалом под глазом…